Из дверей избы (видимо, и туда достал наконец Анькин голос) выглянула мать и, мгновенно оценив ситуацию, перехватила вожжи перемазанной в тесте рукой:
Дед взглядом искушенного ценителя окинул исполосованный Анькин зад и скептически изогнул бровь.
– Думаешь, хватит, Анюта?
– Хватит, – повторила мать.
– Ладно. В сарай ее! На хлеб и воду, пока задница не заживет! А по вечерам – нужники мыть, благо у нас их теперь… Лавруха… кхе, расстарался. В сарай! Теперь с тобой, – указующий перст деда уставился на Первака. – Ты хоть понимаешь, что только что из-под топора выскочил? Вижу, что не понимаешь. Так вот: раб, поднявший руку на кого-либо из хозяйской семьи, должен быть убит. И никакого послабления в этом у меня никто не получит! Сегодня тебе повезло, но в другой раз не повезет, так что самое хорошее для тебя, если другого раза не будет. А чтобы лучше понял и другим объяснить мог… Роська! Сегодня же расскажи ему, как тебя судили!
– Слушаюсь, господин сотник!
– Вот-вот. Теперь ты, Михайла. Скажи-ка мне, внучек, а чего это вокруг тебя все время всякая дурь происходит? Гляди, надоест мне когда-нибудь.
Дед задумчиво покивал самому себе и вдруг рявкнул:
– Старшина Младшей стражи Михаил!!!
– Я, господин сотник!
– Приказываю! Уймись!
– Слушаюсь, господин сотник!
– Вот так-то. Кхе! Всё! Расходитесь!
Дед победно оглядел двор, молодецки расправил усы и вдруг заорал в сторону ворот:
– Илюха! Здорово! Заходи, ты чего, с делом каким или на шум заглянул?
У ворот и вправду нерешительно топтался обозник Илья.
– Здрав будь, Корней Агеич… Я того… не вовремя, видать.
– Да проходи ты, чего от ворот орать, проходи!
Неловко косолапя, Илья потихонечку побрел в сторону деда, то и дело зыркая глазами по сторонам. Многолюдье и размах строительства явно произвели на него сильное впечатление.
– Ну так что? – снова спросил дед, когда Илья приблизился. – С делом пришел?
– И с делом, и так, уважение, значит, выказать, и еще дельце малое имеется, и вообще…
– Ну если с делами, то пошли в дом, не во дворе же нам.
– Благодарствую, Корней Агеич, дельце-то небольшое… Можно и во дворе. Я, это… не гордый. У тебя, я вижу, забот полно… Строишься вот. Мне бы Михайлу… Михайлу Фролыча, вот.
Обычно бойкий на язык Илья почему-то сделался робким и косноязычным. Было заметно, что он чего-то опасается и не знает, как приступить к разговору.
– Ага… То есть и к тебе тоже, Корней Агеич. А к Михайле вроде бы как с твоего дозволения.
