В липкой тьме дождя и шума радио София едва узнавала улицу. Виталий Антонович подбадривал ее советами, как в старых фильмах о приключениях: "Резиновые сапоги сейчас очень пригодятся! Там стучать бы на водительское сиденье". Кажется, весь мир замер в этом мгновении между жизнью и кошмаром....
Слуги тушили свечи, и темнота выползала из уголков комнаты и растекалась по стенам и полу, пробиралась к моим ступням и поднималась все выше и выше, до самого горла, словно хотела утопить.
Последним из комнаты выходил отец Генри, унося с собой одинокую горящую свечу. Я бросила на него обиженный взгляд и процедила сквозь зубы:
— Зачем вы оболгали и опозорили меня?
Он замер и медленно повернулся, округляя глаза:
— О чем ты говоришь, девушка? — он нахмурился. — Я служу Богу, а ложь — это путь к дьяволу.
Я раздраженно отмахнулась, вовсе не думая о приличиях.
— Вы сказали Рине, что я порочная… Что я приходила к вам однажды, чтобы…
Он скривился и взмахнул рукой, чтобы я остановилась.
— Я уже отпустил твой грех, незачем поминать его снова.
У меня аж рот приоткрылся от возмущения.
— Но… Но ничего подобного не было!
Его глаза округлились еще больше:
— Путь к искуплению лежит через осознание своих грехов. Я думал, ты уже во всем раскаялась! Ты так усердно молилась и каялась. Что ты мне сейчас говоришь?
У меня затряслись руки.
— И когда же это произошло, отец Генри? — выдавила я.
— Нужно раскаяться и…
— Пожалуйста! — воскликнула я. — Думается, лихорадка что-то сделала с моими воспоминаниями.
Он молча уставился на меня, глаза его сузились, губы крепко сжались. Он смотрел долго, ничего не говоря, а потом вдруг улыбнулся и мягко произнес:
— Вот видишь, Сара, твое раскаяние было таким глубоким, что Бог освободил тебя от воспоминаний о твоем позоре.
* * *"
"Первый час пролетел быстро и незаметно. Я была так занята своими мыслями, что не замечала сковывающего холода, звонкой тишины в доме и густой темноты, обволакивающей все вокруг.
Я так и стояла посреди комнаты, слишком привыкшая к исполнению наказаний, чтобы ослушаться и опуститься на стул. Мне казалось, что стоит сделать в его сторону лишь шаг, как мадам Бернадин выпрыгнет из-за угла и побьет меня до смерти.
За окном снова выл ветер, швыряясь в окна мокрыми листьями и мелкими камешками. С дробным стуком они барабанили дом, напоминания мне мой собственный перестук зубов той самой ночи. Прокатился чуть слышный гудок поезда, скрипнула половица, зашуршала листва. Ближе. Вдоль наружной стены. Шурх. Шурх.
Тишина.
