Автор
Вечером в июне 1991 года Карна, где лошади предпочитают молчать и дождь громче людей, пробуждался после тёплой ночи. Город будил первый народный торговец, как сонливый пьяница — медленно очищаясь от долгого беседки. В этот момент начиналась жизнь для тех, кто знал, что ворона всегда предупреждает о беде....
Отец ел медленно, степенно. Ворон исподволь рассматривал его. Отцу был пятьдесят один год, но изборожденное морщинами лицо делало его старше. Татуированные эполеты на плечах, глаза под ключицами, звезды вокруг сосков, храм с четырьмя куполами на груди, перстни на пальцах… «Регалки» пугали неосведомленных людей, а осведомленным рассказывали тюремную биографию Молота и демонстрировали его высокое положение в уголовном мире.
– Чё смотришь, как опер? – спросил отец. – Словесный портрет составляешь?
– Соскучился.
По реке плыли прогулочные теплоходики, солидно прошел длинный танкер, маленький буксир натужно толкал тяжело груженную баржу.
– Ну, давай, рассказывай, как там у тебя дела? – спросил наконец отец, отодвинув пустую тарелку.
– Да вроде, обустраиваюсь понемногу. Лисица с нужными людьми свел, на границе канал наладил, рынок под себя взяли, бабло пошло. Расширяться надо, но там конкуренты объявились, уже дрались с ними, но этим не кончится.
– А тут чего? – перебил отец, до сих пор внимательно слушающий.
– Даги работать мешают, требуют долю в бизнесе…
– А как прознали? – Отец свел брови, и его голубые глаза приобрели блеск скального льда.
Ворон пожал плечами.
– Может, точно не знают. Но вынюхивают… И Шаман сегодня со мной базарил. Говорил, что воровское время прошло, теперь деловики верх берут. Тебя в пример привел… Говорит – раньше всех в кулаке держал, а теперь отошел, все в прошлом…
Молот ударил кулаком по столу, так, что подскочили и звякнули тарелки.
– Какую дурь несет! Я ни прошляком, ни отошедшим никогда не был! До сих пор исправно долю малую в общак ношу, на всех сходках бываю! Крест со мной советуется, на разборы приглашают, мое слово решает споры серьезные. Правда, шапку я не надел[6], но мог, право имел. Только ради матери отказался. Она из-за меня натерпелась: три года отволокла за соучастие, и ты за забором родился… А какое соучастие – я у нее барахло паленое оставил, а она меня не выдала.
– Успокойся, батя! Хочешь, еще выпьем?
– Хватит! Я свое отпил.
