В ресторане "Империал" на середине рабочей недели было не многолюдно. Но для двух картежников это только к лучшему — они продолжали третью по счету партию в покер, склонив головы над столом в полумраке помещения, где царил слабый шлейф сигаретных дымов, переносящийся в морозные сумерки открытого окна. Влад Казаков внимательно наблюдал за картами, склонившись близоруко над столом.
— Она едва заметно двинулась в сторону, как бы освобождая место и повернула голову к окну.
У меня внутри все заледенело. Три шага до нее и с каждым все внутри стягивалось в тугой болезненный ком.
Укравший дыхание и ускоривший сердцебиение, когда я посмотрела через стекло.
Помещение небольшое, под окном стол с документацией, за ним доктор, быстро заполняющий документацию. В полутора метрах от окна кровать, возле которой еще один медик. Над Эмином.
Внутри шумно, работает аппаратура, везде шланги, провода. Он опутан этими проводами… На груди электроды, катетеры под ключицами и в руках, капельницы. Трубки изо рта. Дренажи из груди, катетеры, катетеры, катетеры…
По середине грудной клетки огромная повязка. Слегка пропитанные кровью бинты, пластыри. Тело белое, лица почти не видно из-за шлангов во рту. Господи…
Почувствовала, как перед глазами все расплывается, не сразу поняла, что из-за слез. Утерла ладонью, задерживая дыхание, и разрезая себя тем, что продолжал смотреть на него. Это мучительно, это истязание, грубое, жестокое, бесчеловечное, когда смотришь на него и с каждой секундой больнее. И отвести взгляд не можешь. Оцепенение накрыло разум.
— Я хочу попросить тебя, Яна. — Ее голос с трудом прошел сквозь густой болезненный туман в разуме.
Я с трудом отвела взгляд на ее ровное лицо.
— Я попрошу один раз, и больше никогда этого делать не посмею. — Ее краткая, пауза, чтобы перевести дыхание. — Когда он встанет, — голос едва заметно дрогнул, а я стиснула зубы, снова посмотрев на него, за стекло, где он был на грани. Она подавила себя и тверже повторила, — когда он встанет и жизнь пойдет своим чередом, не позволь ему сделать то, что я его позволила его отцу. Смотреть через стекло на мужа тяжело, но выжить можно. Смотреть на своего ребенка… хуже смерти. И ты не простишь этого никогда. Я не хочу, чтобы мать моих внуков ненавидела моего сына. Прошу, потому что стою так в третий раз и желание наложить на себя руки все сильнее. Не позволь ему. Прошу.
Было два сотряса, да, Эмин?
Подавила неуместную такую злую, такую испуганную улыбку, вглядываясь в его тело. Два сотряса было. И мать стоит в третий раз. И просит… не оказаться на ее месте.
Внутри адовый пиздец. Наверное, так чувствуют себя люди, которые начинают сходить с ума. Что-то жадно сжирает изнутри, мир на несколько секунд кажется нереальным, трагичной театральной постановкой, а ты зритель, со слишком выраженным чувством сопереживания.
