Я тебя понимаю, ладно? Но давай по-честному: всегда ли дети так уж похожи на своих отцов?
О да, сам Фьорд задавал себе этот вопрос много раз. И ни разу не нашёл правильного ответа.
— Ты можешь просто отдать его на воспитание, — мягко сказал он.
— Он тянется ко мне, — её голос сел, а по щекам заструились слёзы. — Он тянется ко мне. Понимаешь? К моему ментальному полю. Он хочет быть его частью.
— Он пытается украсть твои силы?
— Н-нет, — её затрясло ещё сильнее. — Это инстинкт. Как будто я — его мать. Настоящая. Будто я хотела его. Он пытается связать нас.
Об этом Фьорд не подумал, хотя стоило бы: он читал о подобном. Дети-менталисты частенько устанавливали связь с носителями аналогичного дара, притом на уровне чисто инстинктивном.
— Что, если развести вас в разные комнаты?
— Разве что в разные города, — её мысленный голос всё больше срывался, искажался, будто от помех, отдаваясь у Фьорда в висках низким гулом. Он впервые подумал, что уединяться с ней после ментального срыва — не лучшая идея. Маллани, кажется, уловила эту мысль, поскольку сжалась и стала говорить намного тише.
— Прости, — это был едва слышный шёпот. — Моя сила ранила тебя. Странно, что ты не ненавидишь меня.
— За что бы? — хмыкнул Фьорд.
— Все остальные ненавидят, — она криво улыбнулась. — Я чувствую это — страх, ненависть, опасения. Они витают там, за пределами комнаты, они ложатся мне на плечи, как груз. И я… знаешь, я знала, что он может меня найти, боялась этого. Но никому не сказала. Мне так хотелось жить… Это эгоистично, да?
— Не особенно, — отрезал он. — Это всего лишь нормально.
Она опустила подушку чуть ниже. Её пальцы были сжаты так, что побелели костяшки.
— Да, — отозвалась она. — Он кажется совсем… беззащитным.
И, наконец-то, разрыдалась, отбросив подушку и сползая на пол.
У Фьорда и самого перед глазами снова всё вертелось, как на карусели — видимо, переоценил свои силы. Пошатываясь, он добрался до неё и сполз на пол рядом.
Что удобного в ментальной речи — можно одновременно и говорить, и плакать.
— Они убеждали меня, что я привыкну, — рассказывала она. — Женщины, что наряжали меня на свадьбу, говорили, что это всё — ерунда, девичьи страхи. Что я смирюсь, что полюблю мужа. Он красивый, богатый да могущественный — и как же его не любить-то? А потом, потом я рожу сына, и его обязана любить тоже. Какая же мать не любит своего ребёнка? Я должна любить. Так они говорили.
— Да никому ты ничего не должна, — вздохнул Фьорд. — Никто никого в целом любить не должен.
