Выйдя на балкон, автор обнаруживает мир за окном каким-то знакомым и знакомым. Мрачные предгорья соседствуют с бескрайним морем в стальных тоннелях. Кругом — ностальгическая усталость времени. Заказав себе бокал, он уже чувствует себя дома в этом неспешном весенне-утреннем ритме....
— Вогнал, вогнал, — призналась она и глянула на наручные часики. Смотри ты, уже восьмой час, а светло как днем. — И вдруг поняла: — На ужин-то я опоздала.
— Тогда в кабак! — обрадовался Костя.
— Не хочу, — твердо решила она.
— Узнают?
— И пристают. Пойдем ко мне. У меня в холодильнике и закуска, и выпивка всякая. Пошли?
— Пошли, — согласился Костя и, поднявшись, подошел к бармену. — Все путем, шеф? Я тебе ничего не должен?"
"— Полный ажур! — подтвердил парень и восхищенно признался: — Обслужить таких людей — честь для меня.
Это было приятно слышать. И для продления удовольствия Костя поинтересовался:
— Каких это таких людей?
— Знаменитого футболиста Ларцева и великую певицу Дарью. К сожалению, не знаю ее отчества и фамилии, — благожелательно отрапортовал бармен.
— Облом! — ахнула Даша. — Мы — знаменитости, Константин!
Она бросилась к стойке, поцеловала засмущавшегося бармена в щеку и на прощание сообщила:
— А зовут меня Дарья Васильевна Коняева. Некрасиво, правда?
Среди кустов у начала магистральной тропы маячил кожаный Артем.
— Я тебе что сказала?! — рявкнула Даша. — С глаз долой и домой!
— Вы мне не указ, Дарья Васильевна, — мрачно возразил охранник. — Мне Михаил Семенович приказал, и я исполняю.
* * *
В Дашином люксе было прекрасно. Благоухали многочисленные букеты, мягко теплился нижний свет, выхватывая из полумрака безделушки, привычно создававшие ей вечно походный уют: громадную игрушечную собаку-амулет, веселый павловопосадский плат на диване, скатерку с изображением трех хитрых и трусливых обезьян (ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу) на журнальном столике, многочисленные изящные флаконы и баночки на полочке у зеркала…
Дарья металась от холодильника в прихожей к журнальному столику, заставляя обезьян тарелками и бутылками.
— Все, — облегченно вздохнула она и, присев рядом с ним на диван, с удовольствием осмотрела дело своих рук.
— Как в Дортмунде, — вспомнил он.
— Как первый раз в ""Жемчужине"", — возразила она и разлила по пузатым рюмкам коньяк. — Будь он проклят, этот Дортмунд!
— За жемчужину, — согласился Костя. — То есть за тебя.
— Льстишь, конечно, — выпив, оценила она его тост. — Но все равно — не особо искренне, а душу греет. Я — жемчужина!
— Я от чистого сердца, а ты… — обиделся Константин.
