Выйдя на балкон, автор обнаруживает мир за окном каким-то знакомым и знакомым. Мрачные предгорья соседствуют с бескрайним морем в стальных тоннелях. Кругом — ностальгическая усталость времени. Заказав себе бокал, он уже чувствует себя дома в этом неспешном весенне-утреннем ритме....
Помолчали. Костя решил, что пора и ему начать с расспросами. Имел моральное право. — Замужем?
— Не-а. Любовниками обхожусь, — беспечно поведала Дарья.
Он улыбнулся.
— Дашка, ты — дура.
— Это почему же? — обиделась она.
— Какая же ты, в задницу, вамп! Любовниками, видите ли, обхожусь! передразнил он ее. — Есть, наверное, какой-нибудь дурачок из несчастных гениев, которого ты жалеешь, да еще один амбал без мозгов, к которому ты, устав от гения, изредка забегаешь для удовлетворения низменных потребностей.
— Костя, я всерьез обижусь, — предупредила она.
— За то, что про тебя все отгадал?
— Ни черта-то ты не отгадал, — неуверенно и без напора возразила она.
Он разлил по третьей и опять все проделал как надо.
— Выдрессировали тебя немцы…
— Сам себя выдрессировал, — не согласился он. — Еще раз за тебя, Дашура. За твой успех, за твой легкий и несгибаемый характер.
— Хорошо говоришь, — похвалила Даша и выпила до дна. Из суеверия.
Бутылка опорожнилась больше чем на половину. Он, склоня ее, поизучал медали на этикетке и предложил:
— Добьем?
— Добьем, — согласилась она и, вытянув бутылку из Костиной ладони, без европейских ужимок разлила по бокалам до краев.
— Вот и бутылочке конец…
— А еще кому? — подозрительно осведомился он. — Мне?
— Ишь ты! Очко-то как гуляет! Боишься, за списанного тебя держать будут?
— Никого-то я не боюсь, Даша, никого. — Он выпил свой бокал до дна и сдавленным от больших глотков мартини голосом добавил: — Кроме себя самого.
— ""Граф Гвидо вскочил на коня"", — процитировала «Растратчиков» Даша и тоже выпила до дна.
Он, пригорюнившись, подпер правую щеку ладонью и, по-собачьи нежно глядя на Дашу, изрек:
— Или ты сильно поумнела, или я здорово поглупел.
— А что я просто поумнела, ты не допускаешь? Без альтернативы?
— Допускаю, — тоненько и жалобно согласился он.
— Отец, а не набрался ли ты? — опасливо осведомилась она. — Или выкомариваешься?
— Выкомариваюсь, — признался он. — Чтобы тебя в недоумение вогнать.
