Да и не покупала я ему ничего такого сверхъестественного, типа квадрокоптеров и айфонов, всего лишь добротная одежда, настольные игры, книги и футбольный мяч, который явился для нас пропуском в местное детское сообщество."
"Уже на следующее утро, взяв Пашкину ладонь в одну руку, а в другую новенький футбольный мяч, я потащила ребёнка на небольшое футбольное поле, которое имелось за школой. Футбольным полем гордо именовалась пыльная вытоптанная площадка с двумя облезлыми воротами, установленными на противоположных концах.
Не то чтобы я умела играть в футбол. Вернее, совсем не умела, но и Паха не походил на представителя сборной Аргентины, поэтому поначалу было решено просто пинать мяч в направлении ворот без сетки. На самом деле мой расчёт был вполне прост… и чутьё меня в итоге не подвело. Примерно минут через сорок начала подтягиваться местная детвора, потихоньку окружая кромку поля. На Паху они подглядывали с неодобрением, мол, «это наша корова и мы её доим». Но сделать или сказать ему они ничего не могли — я же была здесь, а в последнее время ко мне начинали относиться с некоторым пиететом. Притворяясь святой наивностью, я с чувством выпинывала мяч за пределы поля и кто-нибудь из детей тут же кидался его приносить обратно, после чего непременно приглашался в игру. Таким образом, к полудню Павел носился в общей массе ребят, ничем от них не отличаясь.
Перед уходом домой я решила закрепить успех, угостив всех желающих конфетами. Стоит ли говорить, что уже на следующий день за Пахой явилась едва ли не вся когорта тех, кому до двенадцати.
Кризис был пройден.
Глава 17.
Улетать из страны было страшно. Далеко не раз летал по миру, но именно сейчас казалось, что обратного пути не будет. До операции Егора оставались считанные дни, а я продолжал паниковать, бесконечно просчитывая варианты, что делать в случае неудачи. Всячески загонял всё это вглубь, демонстрируя исключительно стойкость духа и уверенность в лучшем будущем. И пусть я делал всё возможное, ещё ни разу почва под ногами не ощущалась столь зыбкой.
Глядя на родину, мелькающую в иллюминаторе самолёта, уносящего меня прочь, я думал о Нине, словно спасаясь от всего того пиздеца, что ждал меня впереди. Моя надежда, мой островок спокойствия, остатки моей души… Сейчас казалось, что я лечу не к сыну, а от неё. Я ненавидел себя за эту необходимость выбирать, но в этот раз стоял буквально вопрос жизни и смерти. Да и что я мог ей дать? Наверное, ничего, кроме вечного напоминания о той боли, которую причинил однажды. Сам определил своё место на периферии её жизни, позволив себе лишь заботиться о ней — тихо и по возможности незаметно.