В Перегриме жалкие мученики пытаются выбраться из тюрьмы душ, где они заточены за бесчестие и грехи. Жаркий огонь внутреннего конфликта схватывает их насквозь, а болезненно-глубокое равновесие между жизнью и смертью становится критическим фактором для выживания.
Узор — мечта абстракциониста: вроде бы ничего не изображено, но угадывается что-то, постоянно ускользающее. Сила абстракционизма в умении додумывать то, чего нет. Не важно, что написал художник, важно, что написали о произведении критики. Мебель тоже в римском стиле — сверху шикарно, внутри дешево. Я вместе с Ганноном Стританом и Фестом Икцием возлежу в триклинии, обедая, то есть ужинаю. Обслуживают нас рабы, теперь уже наши. В том числе и два повара-ассирийца, старый и молодой, мастеров своего дела, которых мы с деверем разыграли с помощью монетки.
Словно угадав мои мысли, Фест Икций говорит:
— Всех рабов не сможем увезти. Придется оставить здесь слишком старых и слишком молодых.
— Не обязательно, — сказал я, вспомнив опыт карибских пиратов. — Предложим им выкупиться.
— Уже предлагали, — возражает центурион. — Кто смог, тот выкупился.
— Ошибаешься. Наверняка у многих есть ценности в тайниках, которые мы не смогли найти.
— Если не обманем, то найдутся желающие выкупиться, — согласился со мной Ганнон Стритан.
— Вот и поговори с ними, дай слово. Тебе, как представителю знатного карфагенского рода, поверят, — распорядился я.
— А точно не обманем? — первым делом не поверил деверь.
— Точно, — подтвердил я. — На честности мы заработаем больше. В случае нападения на другой город там уже будут знать, что мы не обманываем, без страха и сомнений принесут нам спрятанное, чтобы получить свободу.
— Не думаю, что многие выкупятся, — засомневался Фест Икций.
— Тогда продадим их в Гадесе вместе с частью других трофеев, — решил я.
От Тингиса до Гадеса миль пятьдесят.
