В Перегриме жалкие мученики пытаются выбраться из тюрьмы душ, где они заточены за бесчестие и грехи. Жаркий огонь внутреннего конфликта схватывает их насквозь, а болезненно-глубокое равновесие между жизнью и смертью становится критическим фактором для выживания.
Меня не покидала мысль, что прискакавшие мавретанцы не собираются воевать с нами. Им надо было с наименьшими потерями выдавить нас из города, чтобы выполнить приказ своего царя, после чего забрать недограбленное или оставленное нами и вернуться домой богатыми и отважными воинами. В этом свете наши ночные действия можно считать черной неблагодарностью во всех смыслах слова.
Подобно ночным мотылькам, мы быстро пошли к горящим кострам, возле которых сидело по два-три полусонных часовых. Шагали, не прячась, но и стараясь не шуметь сильно.
Мы продолжали молча идти вперед, уничтожая всех на своем пути. Я чуть не наступил на спящего мавретанца, после чего коротко рубанул его по голове пером — верхней третью — сабли. Затем посек его двух соседей, один из которых попытался закрыться рукой, чем продлил свои мучения: сперва я отрубил ему правую руку ниже локтя и только следующим ударом убил. Мне пришлось сделать два быстрых шага, чтобы догнать и почти полностью перерубить шею еще одному мавретанцу, который спросонья быстро сообразил, что надо убегать, но проделал это недостаточно быстро.
Мы вышли на траверз восточных ворот, когда в дело вступил третий отряд под командованием Феста Икция, вышедший из южных.
