В Перегриме жалкие мученики пытаются выбраться из тюрьмы душ, где они заточены за бесчестие и грехи. Жаркий огонь внутреннего конфликта схватывает их насквозь, а болезненно-глубокое равновесие между жизнью и смертью становится критическим фактором для выживания.
Увидев это, легионеры бросили строить каструм, схватили оружие и побежали к реке с криками, которые я бы перевел, как «Наших бьют!». Мелкая заварушка начала перерастать в серьезное сражение.
— По коням! — скомандовал я.
Если бы я повел свой отряд прямо на врага, мы бы напали спереди и чуть сбоку. Не самое лучшее решение против воинов, вооруженных копьями. Поэтому я сперва поскакал на юг, к кромке леса, после чего вдоль нее, загибающейся к северо-западу, в сторону места сражения. Я заметил, что между крайними деревьями устроены завалы из сухих веток.
"Когда мы выехали из-за леса в тылу амбронов, рубилово шло полным ходом. Враги напали всеми силами. Римляне тоже подтянулись почти все и начали биться не врассыпную, как в начале заварушки, а построившись в когорты. Хуже вооруженные и оснащенные, не знающие строя, но более отважные, если ни сказать отмороженные, амброны потихоньку теснили римлян. Поучаствовав во многих битвах, я научился чувствовать тот момент, когда одна из сторон начинает потрескивать, чтобы вскоре хрустнуть беззвучно и рассыпаться на тысячи мелких осколков, которые, позабыв, что они одно целое, ломанутся бездумно в разные стороны.
— Вперед! — скомандовал я и начал разгонять коня до галопа.
Мы на полном скаку врезались с тыла во вражеские ряды. Мой жеребец сбил с ног несколько человек своей мощной грудью, защищенной металлической пейтралью, а мое длинное тяжелое копье пронзило насквозь двоих и вдавило их в плотные ряды амбронов.
Видимо, подбодренные нашим ударом римляне воспряли духом и усилили давление, потому что амброны начали пятиться, а кое-кто без стыда и зазора разворачивался и устремлялся к реке и дальше.
