В Перегриме жалкие мученики пытаются выбраться из тюрьмы душ, где они заточены за бесчестие и грехи. Жаркий огонь внутреннего конфликта схватывает их насквозь, а болезненно-глубокое равновесие между жизнью и смертью становится критическим фактором для выживания.
Поутру двинулись дальше, и уже через час я похвалил себя за предусмотрительность. Если бы мы вечером развели костры, нас бы заметили из лагеря кимвров, который разместился в длинной долине, зажатой с двух сторон горными отрогами, в брошенном, большом поселении и на полях вокруг него. Врагов было тысяч десять-двенадцать. Даже с учетом того, что две трети составляют женщины и дети, все равно многовато для моего отряда. Победить, конечно, есть шанс, но потери будут большими, а мы сюда пришли не для того, чтобы полечь во славу Римской республики.
Дорога, по которой мы выехали к вражескому лагерю, пересекала долину, затем поднималась в гору и поворачивала на запад. Я решил объехать долину и опять оказаться на дороге, чтобы посмотреть, что делается за ней. Меня интересовало, один ли вражеский лагерь в этих краях, или есть и в каждой следующей долине? Пришлось делать большой крюк, чтобы не попасть врагу на глаза, и пробираться через лес.
— Нападем ночью? — спросил ехавший за мной Мабон, ставший богатым фермером, сдавшим землю в аренду и перешедшим на службу в гарнизон Гадеса.
— Нет, не будем рисковать, — решил я. — Нападем днем и всем отрядом.
78
Гай Марий выслушал мой доклад, как обычно, на ходу, но очень внимательно. Сперва я сообщил, что на севере и западе кимвры не обнаружены на два дня пути, а затем рассказал о вражеском лагере в долине.
— Одни легион справится с ними. Два сделают это запросто, — закончил я.
После небольшого раздумья пятикратный консул Римской республики огласил решение:
— Пойдет вся армия.
