В Перерыве на Жизни читатели погружаются в мир, где зло несется по стезям неприятия и холодных расчетов. Но свет Божественной любви ярко выделяется на фоне этой темной картины, напоминая о тепле и надежде, что всегда есть место для прощения и умиротворения в сердце человека....
Раньше бы она в одеялко завернулась и тихонько помирала, а сейчас уже так не может, ей
все это жутко не нравится. Мечется, выход ищет.
— А ты?
— Что я?
— Как ты? — просто спрашивает Шаурина. Точь-в-точь как Рада.
— А я устал.
— А я на тысячу процентов уверена, что ты даже от ее вещей не избавился, все лежит на месте, как будто Рада вышла в
булочную и через пятнадцать минут вернется. И ты еще ни с одной шлюшкой своей не переспал, но не потому что сильно
верный. А потому что потрахаться со шлюшкой — значит, принять реальность происходящего.
— Я тебе ничего не говорил про ее вещи.
— А не надо ничего говорить. Это жизнь. Я бы тоже не собирала. Вещи собирать — это самоубийство, а ей жить хочется.
После этой фразы он отключает телефон. Наслушался.
Выливает в раковину остатки виски. Напился.
За эту неделю влил в себя столько спиртного, сколько за последний месяц не выпил. Не мог без этого спать. Пил, а горло все
равно драло от сухости. От не сказанных слов. Одного слова.
Не переспал ни с одной шлюшкой… Точно.
цепляются, как репей, проходу не дают.
Бабы — дуры…
Гергердт поднимается в спальню, сдирает с себя вещи. Садится на смятую постель.
Олька. Привычно выныривает непонятно откуда. Трется о ногу. Кружит, ласкается. Слегка кусает за ладонь, рассчитывая на
внимание.
— Уйди, — отгоняет ее, как обычно, а она не уходит. Приподнимается на задних лапах, демонстрируя желание запрыгнуть
ему на колени.
Откидывает одеяло, позволяя Оле забраться в постель.
Шаурина первая, с кем поговорил за эти дни. Ванька звонил пару раз, он не взял трубку. Не потому что не хотел именно с ним
разговаривать, нет. Ни с кем не хотел говорить. Не мог. Вымотался. Как будто сделал последний в своей жизни
нечеловеческий рывок.
Сделал. Он рванул, оторвал Дружинину от себя, потому что так надо. Не нужно было быть к ней так близко, чтобы потом не
было так больно, но по-другому не смог.
Не мог находиться в своей квартире, потому что все тут напоминало о Раде. Каждая вещь, каждая мелочь. Абсолютно все
напоминало о ней. А теперь она ушла, и у него не стало дома, потому что его квартира — ее дом. И даже кошка стала ее. Всю
неделю находился где угодно, но только не здесь. И тронуть ничего не смел.
