В Перерыве на Жизни читатели погружаются в мир, где зло несется по стезям неприятия и холодных расчетов. Но свет Божественной любви ярко выделяется на фоне этой темной картины, напоминая о тепле и надежде, что всегда есть место для прощения и умиротворения в сердце человека....
Он перехватывает девочку,
устраивая головку на сгибе локтя; смотрит, изучает родное личико, запоминает каждую черточку; боясь поцарапать
нежнейшую кожу на щечке грубой щетиной, склоняется и целует бледно-розовую распашонку, которым прикрыто ее тело;
аккуратно берет крошечную ручку, скрытую рукавчиком, сжимает, ощущая в ответ слабое шевеление пальчиков.
Его дочь. Доченька…
Он называл ее так до родов, придумывал прозвища, когда обращался к животу жены, а теперь почему-то язык занемел.
— Малышка, я тебя люблю, — не сразу произносит он.
будто заново учится говорить.
Проходит немало времени прежде чем Артём успокаивается, обретает уверенность в мыслях, и в его голове красной
лампочкой зажигаются слова: «Я стал отцом!». Он вспоминает, что именно это сказала ему медсестра, когда зашла в палату
— поздравила с рождением дочери, — и усмехается: сам чувствует себя младенцем не хуже Юльки. Он сам как
новорожденный. С ней на руках он учится произносить самые важные слова, с ней он учится новым движениям,
преодолевает собственную неловкость, скованность и естественный страх, пропитывается и начинает жить новым
ощущением, которое не дано понять тому, кто не держал в руках собственное дитя.
Оно называется «счастье». И за это счастье держать на руках собственную дочь он должен благодарить свою жену.
Единственную бесконечно любимую женщину.
Гергердт вдруг понимает, что ни разу не говорил Раде о своей любви напрямую.
фразами, но так, как сказал он это своей дочери, жене не говорил никогда. Нужно сказать. Хочется. Очень хочется. Мало
того, что она наверняка чувствует, нужно, чтобы знала.
Он скажет, как только увидит ее. Он обязательно ей скажет.
Глава 30
Как говорится, желаю, чтобы все!
«Собачье сердце»"
"— Что за истерика в голосе? — спрашивает Артём, с тревогой вслушиваясь в расстроенный голос жены.
— Нет у меня никакой истерики, — храбро отпирается она, но обмануть не получается.
Он каким-то особенным чутьем чувствует ее настроение, угадывает переживания. Может быть, потому что болеет с ней
одними и теми же заботами. Об одном они с ним думают, в одном направлении мыслят.
— Я же слышу, — тихо. С укором.
— Нет, я просто беспокоюсь, как вы там? Как дела? — невольно Рада понижает тон, подстраиваясь под голос Артёма. Так
тихо он говорит, когда находится рядом со их спящей дочерью.
