В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
Чего на кладбище-то… не подошла?
— Вы меня не звали, Сергей Ильич, — ответила она осторожно, — возле вас… столько народу было, мне и не пробиться.
— Ну-ну. — Он тоже считал ее «королевой и царицей Савской», и она об этом Знала. — Ты где сейчас? Уехала уже?
— Уезжаю.
— Тогда в «Соснах» повидаемся, помянем Василича, а завтра, значит, зайдешь ко мне. Утром, прямо сразу.
Инна удивилась:
— Конечно, Сергей Ильич."
"Завтра утром он никак не должен с ней встречаться. Завтра утром первый зам должен вовсю общаться с приезжим московским начальством — и премьер прилетел, и парочка «самых-самых» вице-премьеров, и еще парочка не «самых-самых».
Спроста или неспроста водитель покойного губернатора станет теперь возить предполагаемого будущего губернатора, а это важно, ах как важно!.
— Ты мне вот что скажи, — ожил в телефоне голос Якушева. — Ты в Москву как съездила? С пользой или просто так… прокатилась?
— С пользой. Я просто так… редко катаюсь, Сергей Ильич, — проинформировала его Инна, и Осип на нее покосился.
— Значит, доложишь.
Инна секунду молчала, и первый зам эту секунду молчания оценил.
Иннино управление подчинялось напрямую губернатору, и она никогда и ничего Якушеву не докладывала.
Все изменилось — вот как следовало понимать указание «доложить». Все изменилось, и ты должна это понимать.
Она поняла.
— Хорошо, Сергей Ильич.
— Вот и умница.
— Завтра во сколько?
— Да прямо с утра. Часов в девять.
— Я буду.
— Ну, добро.
И телефон пикнул, отключаясь.
Инна задумчиво посмотрела в окно, поглаживая большим пальцем теплую пластмассу. Это движение всегда ее успокаивало.
В девять — это значит до вице-премьеров и всех прочих московских начальников.
О чем Якушев хочет говорить с ней до?.. И почему до?..
Машина летела мимо черных деревьев и натыканных по кустам промерзших до костей гаишников.
У Инны Селиверстовой было правило, которому она старалась неукоснительно следовать, — и оно помогало ей жить.
