В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
— Ведь я просила его, я ему говорила, ради детей! Но он никогда меня не слушал, никогда! С самой молодости! Я говорила — брось, хватит! Ты всю жизнь на работе, смотри, что с сыном сделалось, а он… он…
Она не заплакала, сдержалась и опять взялась за свой жгут.
Инна сидела, затаившись. Злобный енисейский ветер бросался снегом, гремел железом на крыше, из незаклеенного окна сильно дуло в бок.
Зачем она меня позвала? У нее нет подруги? Не с кем поделиться? Но почему со мной?! И почему здесь?
Любовь Ивановна еще посидела молча, со старательным вниманием скручивая свой жгут.
— Я завтра улетаю, — вдруг объявила Любовь Ивановна, — я должна все отдать вам сегодня.
Инна опешила.
— Куда… улетаете?
— Куда — не спрашивают, — поправила вдова. — Примета плохая. Спрашивают — далеко ли.
— Вы… далеко?
— С Катей. В Петербург. Утренним рейсом. Что же вы не пьете? Остынет.
Инна быстро хлебнула. Кофе был слабый, невкусный.
— Я должна все отдать вам сейчас. Где же это… — Любовь Ивановна взялась за лоб. — Да, я забыла… Нет, я не могла забыть.
И она быстро вышла из кухни, пропала за темным поворотом коридора, словно не было ее.
Инна перевела дыхание, вытерла о юбку повлажневшую ладонь и огляделась. Все в этой кухне носило отпечаток запустения. Инна провела рукой по стенке серванта, посмотрела и поморщилась.
Нет, пожалуй, не запустения, решила она. Казалось, весь этот дом некоторое время пробыл под водой, и следы высохшего ила так и остались на мебели и стенах.
Батарея пустых бутылок у стены — длинногорлых, зеленых, с замысловатыми наклейками вперемешку с местной «паленой» водкой. Очевидно, незамысловатые денег хватало не всегда, хоть и губернаторский сын. Или терпения не было искать. На полках разномастные стаканы — пластмассовые, граненые и фужеры на ножках, остатки былой роскоши. Щербатая раковина, кран замотан темной тряпкой — течет, наверное.
"Горькое горе, наказание за грехи. И ведь не денешься никуда, не избавишься, не забудешь ни на минуту — твой крест. До самой смерти нести, ни на чьи плечи не переложить, не освободиться, не начать сначала, не переделать — этот сын никуда не годится, будем делать нового!
У Инны Селиверстовой не было детей — так уж получилось, и уже почти не осталось надежды, что появятся.
