Ахилл убьет его за это, и даже Менелай назовет такое убийство честным.
— Ты подошел к меже своей власти, даже просто забрав ее. Воины спустили это тебе, потому что он слишком возгордился, но большего они тебе не спустят. — Мы подчиняемся царям, но лишь по своим причинам. Если уж добыча Аристос Ахайон не защищена, значит наша добыча тем более рискует быть отобранной. Такому царю недолго править.
Агамемнон о таком и не думал. Осознание приходит волнами, поглощая его. — Мои советники не говорили мне ни о чем подобном, — в отчаянии произносит он.
— Возможно, они не знали твоих намерений. Или же это служит их собственным целям, — я медлю, давая ему возможность осознать это. — Кто станет царем, если ты падешь?
Ответ ему известен — Одиссей и Диомед, вместе, и Менелай в качестве подставной фигуры. Он начинает понимать, наконец, какой подарок принес ему я. Он не так уж глуп.
— Ты предаешь его, предупредив меня.
Это так. Ахилл подготовил Агамемнону меч, на который тот должен упасть, а я встал у него на пути. Слова горчат во рту.
— Почему? — спрашивает он.
— Потому что он неправ, — говорю я. В горле сухо першит, будто я напился соленой воды с песком.
Агамемнон оценивающе глядит на меня. Я известен честностью и мягкосердечием. Нет причин не верить мне. Он улыбается. — Ты хорошо поступил, — говорит он. — Ты доказал верность своему истинному господину, — медлит, подчеркивая сказанное. — Он знает, что ты сделал?
— Еще нет, — отвечаю я.
— Ааа, — его глаза полуприкрыты, он представляет себе эту картину. Я вижу, как его гордыня возвращается. Он знаток душевных мук — ничто не способно так ранить Ахилла, как то, что злейшему противнику его предал человек, которого он держал ближе всего к своему сердцу.
— Если он придет и падет на колени, прося прощения, клянусь, я ее отпущу. Лишь его гордыня лишает его славы, не я. Передай это ему.
Я не отвечаю. Я иду к Брисеиде, перерезаю веревки, связывающие ее. Глаза ее полны слез — она знает, чего мне это стоило. — Твоя рука, — шепчет она. Я не могу ничего сказать на это. В голове моей мешаются триумф и отчаяние. Песок на полу шатра красен от моей крови.
— Обращайся с ней хорошо, — говорю я.
Поворачиваюсь и ухожу. С ней теперь все будет в порядке, говорю я себе. Он теперь будет наслаждаться костью, что я принес ему. Отрываю полоску от туники перевязать руку. Меня лихорадит, от потери ли крови или от сделанного мной. Медленно я иду вдоль берега.
Когда я возвращаюсь, он стоит у шатра.
