Туника его влажна там, где он преклонял колена в морской воде. Лицо его непроницаемо, но в чертах ощущается усталость, та же, что и у меня.
— В лагере. — Пока я не готов сказать ему. — Как твоя матушка?
— Она в добром здравии. У тебя кровь.
Повязка пропитана насквозь.
— Знаю, — отвечаю я.
— Дай взглянуть. — Я покорно следую за ним в шатер. Он берет мою руку и разматывает повязку. Приносит воды промыть рану и прикладывает к ней рубленый тысячелистник и мед.
— Нож? — спрашивает он.
Мы знаем, что грядет гроза, мы ждали ее так долго. Он перевязывает рану чистой тканью, приносит мне вина с водой и поесть. По его лицу вижу, что вид у меня неважный, болезненный и бледный.
— Скажешь, кто ранил тебя?
Представляю, как произношу «Ты». Но это было бы ребячеством.
— Чтобы принести клятву, — долее ждать нельзя. Я прямо смотрю в его лицо. — Я ходил к Агамемнону. Я рассказал ему о твоем плане.
— Моем плане? — голос его ровен, почти лишен красок.
— Позволить ему обесчестить Брисеиду, чтоб ты мог отомстить ему, — произносить это вслух — ужаснее, чем я себе представлял.
Он поднялся, вполоборота ко мне, так что лица его я не видел. Вместо этого я мог все прочесть по напряжению его плеч и шеи.
— Итак, ты его предупредил?
— Ты знаешь, что сделай он это, я бы его убил, — тот же ровный бесцветный тон, — или изгнал бы. Сместил с трона. Люди славили бы меня как бога.
— Я знаю, — сказал я.
Настала тишина, опасная тишина. Я все ждал, когда он повернется ко мне. Закричит, ударит. И он повернулся наконец лицом.
— Ее безопасность за мою честь. Доволен сделкой?
— Нет чести в том, чтобы предать друзей.
— Удивительно, — сказал он, — что ты говоришь о предательстве.
В этих словах было больше боли, нежели я мог вынести. Я принудил себя думать о Брисеиде. — Это был единственный способ.
— Ты выбрал ее, — сказал он, — вместо меня.
— Вместо твоей гордыни. — Я использовал слово hubris, которым мы обозначаем спесь, достигающую звезд, склонность к насилию и ярости.
Его кулаки сжались. Теперь, наверное, он кинется на меня.
— Моя жизнь в моей славе, — сказал он. Дыхание его рвано. — Это все, что у меня есть. Долго мне не прожить. Память — это все, на что я могу надеяться. — Он тяжело сглотнул. — Ты это знаешь. И ты позволишь Агамемнону все это уничтожить? Поможешь ему отобрать это у меня?
— Нет, — ответил я. — Я лишь хочу, чтобы память была достойна человека. Я хочу, чтобы ты был собой, не тираном, которого помнят за его жестокость.
