Тело у нее было изящным, и живот лишь едва заметно круглился растущим в нем ребенком. Я не мог оторвать глаз от виденного впервые — покрытого пушком треугольника внизу, темные волоски из него чуть заходили на живот. Она поняла, куда я смотрю, дотянулась до моей руки и положила ее на это место; оттуда исходил жар, будто от очага.
Кожа, скользящая под моими пальцами, была нежной и теплой, и такой тонкой, что я почти боялся порвать ее касаниями. Другая моя рука погладила ее щеку, провела по мягкой коже под глазами. Взглянув в ее глаза, я ужаснулся — в них не было ни надежды, ни удовольствия, лишь одна решимость.
Я едва не сбежал. Но я не мог допустить, чтоб лицо ее исказилось еще одной мукой, еще одним разочарованием — из-за еще одного юноши, который не мог дать ей того, чего она хотела. И я позволил ее неловким рукам отвести меня к ложу и привести меж раздвинутых бедер туда, где в нежных складках ее кожи уже блестели капли влаги. Я ощутил сопротивление и едва не подался назад, но она замотала головой. Лицо ее было напряжено, а челюсти сжались будто от боли. Оба мы ощутили облегчение, когда кожа, наконец, подалась, пропуская меня, когда я скользнул в тугую теплоту ее недр.
Не скажу, что я не был возбужден. Медленное тягучее напряжение поднялось во мне. Странное, будоражащее ощущение, так несхожее с острым и явным желанием, которое охватывало меня при близости с Ахиллом. Ее, видно задело то, как скованно я отвечал ей. Снова безразличие. И я принялся двигаться, издавать стоны наслаждения, прижался к ней, словно в порыве страсти, сминая ее мягкие круглые груди.
Теперь она удовлетворилась, и стала яростно-страстной, толкая себя навстречу мне, прижимаясь сильнее и двигаясь быстрее, и глаза ее зажглись торжеством, когда мое дыхание отяжелело и ускорилось. И затем, в медленно поднимающемся изнутри наслаждении ее маленькие сильные ножки обвились вокруг моих бедер и вжали меня в нее, заставив на пике удовольствия выплеснуться в ее недра.
Потом мы лежали почти бездыханные, бок о бок, однако не прикасаясь друг к другу. Лицо ее было темным и отстраненным, а поза неожиданно напряженной. Я еще не вполне пришел в себя после соития, однако потянулся обнять ее. Утешить ее хоть этим.
Но она отодвинулась прочь и встала, глаза у нее были измученными, а под ними темнели круги усталости. Она повернулась спиной, потянулась за платьем, и ее ягодицы в форме сердечка казались мне укором. Я не понимал, чего она хотела — знал только, что этого я ей дать был не в силах.
