Автор
Серая тьма Боли окутывала Чаризу. Воспоминания обрушиваются на нее: зловещий голос, холодная каменная клетка. Затем она вспоминает, как вломили ее и забрали в плен. Но почему она здесь? Уинчестер, февраль 1821 года — все это кажется вымыслом, но боль — она реальна. Чариза чувствует себя дрожащей и молящейся за каждый кусочек свежей жизни перед ненавистным заключением....
Раздался щелчок — это он открыл дверь, потом второй, когда он закрыл дверь за собой.
Чариз открыла глаза. Огонь гудел в камине, заливая комнату желтым светом. Весь эпизод, вероятно, занял меньше получаса.
Всего полчаса для того, чтобы изменился весь ее мир.
Она повернула голову и увидела на тумбочке бело-голубой фарфоровый таз и стопку полотенец. Он позаботился о ее комфорте и ушел.
И тут Чариз дала волю слезам.
Чариз поднялась и отправилась на поиски мужа.
Не в ее характере было избегать трудностей.
Пришла пора напомнить себе о том, что для него этот акт был связан с куда большим риском, чем для нее. Она вспомнила о том, что он рассказал ей о Рангапинди. И испугалась за него.
Она скатилась с кровати, резкое движение вызвало легкий, но незнакомый доселе дискомфорт. Очередное напоминание о том, что после того, что случилось, ничего в ней не останется прежним.
Накинув на дрожащие плечи одеяло, она подошла к двери гостиной и распахнула ее. Там было тихо и темно. Лишь догорающий в камине огонь освещал комнату.
Может, он ушел? Чариз огляделась и обнаружила, что он развалился в массивном деревянном кресле напротив камина.
— Гидеон?
Она подтянула одеяло и, обойдя кресло, встала перед ним.
Он не смотрел на нее. Он смотрел в огонь, рукой в перчатке сжимал наполовину пустой бокал.
— Возвращайся в постель, Чариз.
Он был похож на тряпичную куклу.
И эта дрожь определенно не была дрожью отвращения.
Чариз поборола трусливое желание повиноваться ему и убежать. Вместо этого она твердо посмотрела ему в глаза:
— Нам надо поговорить.
С напугавшей ее яростью он поднял бокал и запустил его в камин.
— Господи, нет!
Глаза его горели. В них было столько муки и столько ненависти, что она съежилась.
— Ты теперь возненавидел меня, Гидеон?
Она не узнавала собственного голоса. Она так старалась облегчить для него этот акт, но, к стыду своему, она не могла скрыть того, что ей было неприятно.
Лицо его свело от боли.
