Девушка застёгивала на груди перевязь и вдруг наткнулась ледяными пальцами на что-то неровное под исподней рубахой.
Бусы. Надо ведь, совсем забыла про них.
Она вытянула яркую низку и пропустила её между пальцами. Как нелепо смотрелись красные глиняные ягоды на чёрной верхнице ратоборца! Обережница дернула. Нить лопнула, и бусины горохом посыпались в жирную грязь.
Вот о чем Лесана действительно печалилась, так это о потерянном ноже. Она ведь так и не нашла его в чаще. Зато видела следы крови, не смытые за ночь дождем. Попала. И зверь унес оружие в теле. Впрочем, рана, наверняка, была пустяковая, иначе кровавый след стелился бы далеко, а не обрывался через несколько десятков шагов.
Девушка набросила на плечи накидку и забралась в повозку, переняла у Тамира вожжи. К полудню будут в Елашире. Обережница посмотрела на своего спутника, тот был бледен и задумчив.
— Что с тобой? — спросила она.
— У меня отец в Елашире. Дом помню. Липу старую помню. Улицу забыл, — растерянно сказал колдун.
— Найдём, — утешила его Лесана.
Мужчина в ответ кивнул. Он снова не помнил ни лица, ни имени. Плохо. А, может, нет? На душе царили мир и покой. Не было той высасывающей пустоты и одиночества, к которым он привык за последние годы.
Тамир посмотрел на Лесану. Что-то в ней неуловимо переменилось. Он всё глядел и глядел, силился понять — что же именно? И не находил ответа. Пока она не почувствовала его взгляд и не повернулась.
И это было правдой. Ничего. Её лицо ничего не выражало. И глаза были пусты. Он знал только двух женщин, которые смотрели также. Одна из них была мертва.
Колдун промолчал, потому как нелепым и глупым показалось ему говорить Лесане о том, что она стала очень похожа на Бьергу.
Фебра перенесли из подвалов в лекарскую. Здесь было тепло, а окна выходили на полудень, отчего почти весь день солнечные лучи лились через открытые ставни.
Игла сновала в ловких пальцах, нить тянулась. И время в тишине лекарской, казалось, замирало. Ихтор не гнал девушку, а выучи, которые посменно находились возле Фебра, смотрели на неё с молчаливым уважением — она не бледнела и не тряслась, когда меняли повязки, промывали ещё кое-где гноящиеся раны, наносили на них вонючую жирную мазь.
Ночами Клёна давала ребятам передышку. Приходила в самое волчье время — под утро, когда сон морит и нет сил ему, окаянному, противиться. Девушка устраивалась возле постели обережника, протирала его пересушенные губы влажной тряпицей, вливала по ложке травяной настой.
