В мрачном трущебе, где время остановилось во времена оккупации, началась колонна узников — мужчины в белых робах, выстроенные в строгую форму. Сквозь железные ворота лагеря, как живой поток, накатывались на осажденную территорию. Воздух напряжен и холоден, чувствуется приближение страшной неизвестности за каждым углом....
Лишь у отдельных бараков возились фигуры в противогазах, выносили тела.
Несколько раз старший лейтенант Еремеев по приказу Никольского делал остановки. Офицеры заходили в бараки, оглядывали их. Осмотр оврага, ставшего братской могилой, не затянулся.
Офицеры торопливо возвратились к машине, ехали мимо крематориев, газовых печей, каких-то весьма подозрительных ям. Потом они опять наведывались в бараки, беседовали с офицерами и бойцами караульной роты НКВД.
— Волосы дыбом, — признался Борис Булыгин, затравленно косясь по сторонам.
— Там волосы в бараке, — проговорил Еремеев и судорожно сглотнул. — Самые натуральные, человеческие, товарищ майор. Стригли людей и ничего не выбрасывали. Там их тонны. Зачем я поел? — сокрушался молодой офицер. — Такая знатная каша была, с мясом. А теперь оно обратно лезет, не могу остановить.
— Так не откажи себе в маленьком удовольствии, — проворчал Павел.
— Выпить бы сейчас, — мечтательно пробормотал Кобзарь. — Тоже не грех, верно, командир? Славное местечко. — Он шумно выдохнул. — Сколько же народа фашисты загубили? И, спрашивается, зачем? Мои мозги не понимают, в чем великий смысл всего этого.
— Концентрационный лагерь Аушвальд функционирует с тридцать девятого года, когда немцы Польшу прибрали, — сказал Павел.
"— Выкладывайте, товарищ майор, какое у нас задание, — проворчал Кобзарь. — Мы с узниками концлагерей не работаем.
