В тени городских фонарей, Маша чувствует острый шок от реальности: ее гипнотизирует холодный взгляд и уверенность в собственной правоте. Но внутри у нее растет ненависть — к его лжи и к своему собственному бездействию. Как бы далеко она ни побежала, каждый шаг таит опасность: он может догнать и перерезать шею в любую минуту. Этот мир, казалось бы, идеален — но как же больно оказаться под его маской благосклонности....
Парадокс в том, что Глеб может жить эмоциями и порывами, но никогда не разрушит нашу семью, — эмоционально заявляет Оксана. А я никак не могу принять ее видение ситуации. Боже, что она несёт? Оксана похожа на глубоко несчастную влюбленную женщину, которой постоянно изменяют, но она настолько слепа в своей любви, что ищет этому оправдания.
— Ну если у вас такая идиллия и вы все принимаете — зачем вы здесь? Зачем просите меня расстаться с Глебом? — выгибаю брови в ожидании ответа.
— Если я это все терплю и даже в какой-то мере понимаю, это ещё не значит, что мне не больно, — на этих словах с Оксаны слетает маска добродетели.
— Не ищи во мне врага! — перехожу на «ты». — Изначально, я не знала, что Глеб женат.
— Тогда почему вы до сих пор вместе? Что тебе от него нужно, деньги? Сколько? Я дам тебе все, что хочешь. Глеб не контролирует мои расходы, — меня начинает утомлять и раздражать этот разговор. Мне жалко эту женщину. Она же унижается. И сама этого не понимает.
— Мне не нужны твои деньги, как и твой муж. Можешь не волноваться, он останется с тобой. Мне просто жаль тебя, Оксана… как можно терпеть такое отношение к себе?
— Мой муж очень хорошо ко мне относится! — гордо заявляет она.
"— Как к фарфоровой статуэтке, он стирает пыль, показывает людям и ставит назад на полку, думая, что у тебя нет души. И знаешь что? — перевожу глаза на руки Оксаны и смотрю, как она рвет салфетку на мелкие кусочки. — Я тебя понимаю, я тоже его полюбила. Но я не хочу бороться за того, кто не видит во мне души. Лучше переболеть… — встаю с места, вновь перевожу глаза на мальчика, и невольно улыбаюсь. — И не нужно манипулировать ребенком и водить его на показ к любовницам мужа.
— Не говори ему, что я приходила, — в ее глазах мольба. Она ещё и боится его, и мне становится ещё больше жалко эту женщину. И это отвратительное чувство. Словно она не человек, а котенок, выброшенный на улицу.
— Не скажу, — вырываю руку и быстро ухожу в кабинет. А самой тошно и хочется рыдать.
