Лизавета и Галлея осторожно выбираются из затертых под стражу покоев принцессы. В свете предстоящего бедствия каждое слово имеет значение. Они скользят по просторным, почти незамеченными коридорам, где неслышные шаги возвращают их к тайне подарка для герцога. Здесь царит строгость и молчание, но есть надежда – под защитой гравированных дверей и затаенных слухов — вернуться домой....
– Тогда смотрите на сцену и не мешайте мне любоваться своим наваждением.
Ректор отпустил меня на свободу, и я порывом сдулась подальше от его жаркой персоны. Сделала вид, что внимательно слежу за действием."
"В костюме золотой птички по сцене кружилась хрупкая девушка, приплясывая босиком, как лесная нимфа. Сначала я приняла это за странный танец, но потом поняла, что она уворачивается от темной тени. Та напирала сверху, пытаясь поглотить плутовку… Но девушка исхитрялась вынырнуть из черноты в последний момент, вызывая «охи» облегчения по всему залу.
Клювастая маска закрывала половину ее лица, оставляя на свободе только кончик носа, чтобы актриса не задохнулась, и рот. На одном из поворотов показалось, что птица показала мне язык!
Я недоуменно нахмурилась. Привидится же… Потрясла головой, потерла глаза, размяла затекшую шею. Сцену с этих мест было видно плохо. Уверена, закрытыми ложами пользовались совсем в иных культурных целях.
Мой расслабленный взгляд проплыл по балконам напротив, по левой стороне театрального зала.
Я бы решила, что он заворожен спектаклем, если бы не сидящая на его коленях девица с озорными рыжими кудряшками. Трудновато погружаться в действие с таким-то отвлекающим фактором. Хихикающим и шуршащим.
Впрочем, вид мужчина имел столь задумчивый, будто и впрямь не замечал на коленях «инородный объект».
Я даже не сразу узнала его в полумраке закрытой ложи. Его – это моего мужа! Законного, чтоб его демоны на рогах крутили.
Габриэл. Прямо напротив. Я могла бы докинуть до него теннисный мяч без ракетки.
Под нами разверзалась пропасть партера, снизу чернело море людских голов и плеч. А я неотрывно глядела на Габа. На кворга, заверявшего, что он погребен под размноженными хельмами в военном шатре!
– Вы побледнели, тэйра Барнс, – отметил ректор и осторожно провел тыльной стороной ладони по моей щеке.
– Я о своей судьбе переживаю, – сглотнула судорожно и попыталась проморгаться.
Почудилось, может? Гала говорила, у меня жар… Это объясняет галлюцинации. Чужие хвосты, чужие языки, чужих мужей. Чужих девиц на чужих коленях.
– Пока на рубежах все спокойно, наши судьбы в наших руках, – пробубнил тэр Вольган, подгребая меня к себе. – Дрожите… Вы замерзли?
Скрестив руки на груди, я позволила ректору прижаться.
