Я пыталась держаться в форме, делала все, чтобы оставаться здоровой, но факт оставался фактом: иногда преследовавшие меня физические проблемы просто оказывались сильнее меня. И хотя я любила свою работу, она высасывала из меня силы.
Что получал Толливер, сопровождая меня, я просто не могла понять. Но он, похоже, хотел этим заниматься и, когда я пыталась заставить его найти более подходящее дело, обвинял меня в том, что я упиваюсь жалостью к себе.
Тем временем у нас все было общим: деньги были нашими деньгами, машина была нашей машиной, планы, и проведение в жизнь намеченного маршрута тоже были общими.
— Давай, — сказал Толливер, обнимая меня за плечи, чтобы помочь войти в комнату. — Подними руки.
Как ребенок, я подняла руки, и он стащил с меня свитер.
— Я села, и он снял с меня обувь и носки. Я встала, и он расстегнул молнию на моих джинсах.
— Все в порядке, — сказала я. — Дальше я сама.
— Уверена? Тебе нужна конфета? Нужно выпить?
— Нет, только душ и постель. Когда я посплю, все будет хорошо.
— Позови, если я тебе понадоблюсь, — сказал брат и вернулся в гостиную.
Пока я лежала в ванне, мне показалось, что я слышу как зазвонил мобильник Толливера, но мне было просто все равно, кто звонит. Я полежала в горячей душистой воде, потом стала тереть себя до тех пор, пока кожа не порозовела. Вытершись и надев пижаму, я пришла в негодование, обнаружив, что все еще слишком взвинчена и не смогу уснуть.
Я включила телевизор, чтобы под него накрасить ногти. Я решила покрасить их в красивый темно-красный цвет, который выглядел осенним, и мирно занималась этим полчаса. Если ваши ногти — центр вашей вселенной, уже не остается места для тревог, и это занятие позволило мне успокоиться.
Но закончив с ногтями, я не смогла мирно почитать, хотя Толливер принес в номер коробку с покет-буками. Мы подбирали книги там и здесь и, дочитав их, оставляли для других людей. Мы любили магазины старой книги. Узнав, что поблизости есть хороший букинистический, мы делали крюк в милю или две. Я читала биографию Екатерины Великой, которая хоть и стала императрицей, но вела аморальную жизнь. Может, так живут все императрицы. Я просто не могла погрузиться в чтение нынче ночью, внутри меня до сих пор все слишком громко, нестройно звенело, чтобы отправляться в постель.
Я побрела в гостиную, чтобы посмотреть, что поделывает Толливер.
Он дымился от ярости, другого слова просто не подберешь.
— Экран телевизора треснет, если ты будешь так на него смотреть, — сказала я.
