Молодой чина высокий и светловолосый с выправкой кадрового военного и фигурой профессионального гимнаста — он всегда вызывает улыбки у девушек-администратор. Марьянов не зазнался, радуясь вниманию женщин, но понимал: излишняя любовь может заставить его сомневаться в себе. В этот день к нему привычно подошли несколько дам, и он кивнул им, вошел в здание и сразу оказался в сердце этой романтичной атмосферы....
Марьянов вскочил и помчался вверх по лестнице, горя желанием связать разгулявшуюся родственницу и заклеить ей рот скотчем.
— Я же просил тебя! — свирепо прорычал он, врываясь в спальню, но тут же осекся, изумленно глядя на открывшуюся перед ним картину.
Нателла лежала на полу все в том же эфемерном одеянии. Ноги в своих умопомрачительных туфлях она закинула на кровать, а руки раскинула в стороны. На лбу у нее стоял, опасно покачиваясь, полный фужер. Рядом с кроватью валялись многочисленные осколки и стояло еще два готовых к употреблению фужера — видимо, аттракцион был в самом разгаре.
— Ты что это делаешь, а? Гуддини доморощенная! — воскликнул Родион.
Нателла вздрогнула, фужер на ее лбу качнулся и опрокинулся. По комнате тут же распространился отчетливый коньячный запах.
— Прекрати немедленно! Ты обещала собраться в дорогу и сидеть тихо.
— Пора-а-а в путь-дорогу! — затянула Нателла, прилаживая на лоб очередной фужер. — В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идем!
— Нателла, ты мне мешаешь.
— Чем же я мешаю? — с вызовом спросила та. — Сижу тут одна, в заточении, как старик Хоттабыч в сосуде.
— Хоттабыч в своем сосуде не производил столько шума.
Нателла свела глаза к переносице и, не мигая, следила за покачивающимся фужером.
— А хотя бы полежать тихо ты в состоянии? Не петь и не танцевать?
Нателла сняла со лба фужер и, держа его над головой, снова запела:
— Давай погромче хлопай! Стучи ладошкой! Давай подвигай попой! Подрыгай ножкой!
— Да уж, с попой у тебя все в порядке… В ущерб самому главному.
Родион выразительно постучал себя кулаком по лбу и ушел, хлопнув дверью. Спустился вниз, надеясь побыстрее разобраться с Конокрадом. Тот по-прежнему сидел за столом, глядя на тарелку с пирожными с таким выражением, словно хотел испепелить ее взглядом.
— Знаешь что, Аракадий? — раздраженно сказал Марьянов. — Из дому я гнать никого не стану.
Просто говори потише, и дело с концом. Никто нам с тобой не помешает.
В ту же секунду раздался такой грохот, словно рухнула Великая китайская стена.
— Это уже не фужеры, — сквозь зубы прошипел он.
— Что там за шум? — переспросил испуганный Конокрад.
— Не обращай внимания. Если уж ты притащился в такую даль, то не стоит отвлекаться на мелочи. Давай говори, что за проблемы?
«Ай гет дранк ин зе морнинг, ай донт лук фор афтернунз, ай донт кеа иф томорроу невер камз», — отчетливо донеслось сверху.
— Господи, что это? — пробормотал Марьянов, возведя глаза к потолку.
