В горной долине шумит неистовый шквадрон выстрелов — землянки буквально подпрыгивают от мощных трассировок из минометов. Взрывы разносятся по склону, а застилающая пыль скрывает все движения. Бойцы в напряжении, ожидая еще одного удара, но прицельные выстрелы уже начинают дробить вражеские ряды....
Наряд, сжавшийся до одного-двух метров между лошадьми, чтобы преодолеть сложный обрывистый участок и подстраховать друг друга, со временем растянулся по неширокой тропе, которую устилал щебень. Стал двигаться дальше разрежённой цепью.
Я укутался в бушлат. Под копытами Огонька шуршал щебень.
Нынче туман упал на эти горные вершины. Что-то рассмотреть можно было едва ли не в десяти метрах от себя. Шли так, чтобы каждый видел круп впереди идущей лошади.
Я глянул на часы. Достал компас.
— И тут скачет, — прошептал я тихо, когда стрелка снова в назначенное время сдвинулась с места.
Таран знал о странном поведении компаса. Знали об этом и в отряде. Однако нам не поступало никакого приказа относительно этого явления. Потому я только время от времени проверял, не изменились ли промежутки между «срабатываниями» неизвестного датчика. Они не менялись. А вот интенсивность…
Здесь, в горах, стрелка колебалась сильнее. Больше отклонялась от севера. Когда я рассказал об этом Мартынову, он сказал мне то, о чём бы я и сам догадался:
— Наблюдай, Саша.
Внезапно я увидел, как впереди идущая лошадь с Мартыновым в седле заплясала под ним.
— Тпру! Тпру! — крикнул Мартынов.
А затем раздался другой, чужой голос:
— Помогите! Помогите, быстрее!
— Ата! Жардам алып келдим! — крикнул мужчина по имени Карим.
Потом он прислушался, придерживая рослых лошадей за узды, подставил ухо расщелине.
— Может, он умер уже? — спросил Уткин немного гнусаво.
Карим был высоким и крепким парнем лет двадцати восьми.
У него было смуглое, скуластое лицо и слишком широкие для киргиза глаза. Хотя говорил он именно что на киргизском. Не похож был он на горца — слишком гладкая кожа, совсем не изрезанная морщинами от местных ветров. Глаза — широкие и, несмотря на раболепный тон, серые, внимательные. А ещё холодные.
Карим носил старую афганку и грязные армейские сапоги. Что странно — не советские. На поясе у него висел нож в деревянных ножнах.
Другого оружия у парня не оказалось, если не считать старинной винтовки Мосина, что была приторочена к седлу одной из его лошадей.
Карим удивительно чисто для горца говорил на русском. К слову, остальных пограничников это не сильно-то настораживало. А вот меня — да.
— Нет, — покачал головой Карим и сплюнул через левое плечо. — Отец живой. Там он. Упал, но живой.
Карима мы встретили на одной из Волчьих троп. Он появился из тумана прямо перед носом лошади Мартынова и тут же попросил о помощи.
