В холодном подвале жарится тоска и непрекращающаяся боль, но Василина продолжает сопротивляться темпу террора. Здесь воздух дышать невыносимо гадок, но в камере у неё есть одно преимущество — свобода мысли. Ночь настолько черная, что она кажется почти живой. Василина решает сделать этот день особенным и вместе с собой найдётся способ противостоять захлёстывающему злу....
Вот понимаю, что нужно изобразить этот чёртов поклон, но всё во мне противится этому, и тело на автомате уклоняется от понукательного нажима куардовской ладони на плечи. И тут же я осознаю, что из-за этой глупой выходки на меня теперь обращено абсолютно всё внимание вольготно рассевшегося на диванчике куарда. И что-то мне нехорошо становится от его холодного оценивающего взгляда.
– Василина, – тихо шипит на меня Кайтан и тянет ко мне руку.
– Оставь нас, – словно каменную глыбу роняет маликсар, продолжая изучающе рассматривать мою застывшую изваянием персону.
Я бы позлорадствовала с того, как Кайтан бледнеет, лебезит и спешит выслужиться перед этим жутким Хасмиером, но как-то не очень получается. Работорговец с ещё одним поклоном удаляется. А я остаюсь. Наедине с этим пугающим до дрожи куардом. И теперь меня окружает именно его энергия. Колючая. Холодная. Пронизывающая. Совсем не похожая на ту, которой меня столь неожиданно подпитал недавно незнакомец, но такая же чудовищно-огромная.
– Кто он? – вдруг склоняет голову набок маликсар. И видя моё замешательство, поясняет, сощурив глаза: – Тот, с кем ты меня сейчас сравниваешь.
Вот это я ступила! Наверное. Но ведь нереально свои мысли постоянно держать под контролем. Вот и я не смогла приглушить свои впечатления.
– Я не знаю его. Просто незнакомец в маске, как все здесь, – отвечаю тихо, понимая, что отпираться бесполезно. Он видит меня насквозь.
Непроизнесённое «как и вы» повисает между нами. Мужчина сужает льдисто-голубые глаза, обдавая меня обмораживающей волной недовольства… и неожиданного острого интереса.
– Дай руку, – приказывает ровно, буравя меня внимательным взглядом. Подчиняющим. Способным причинять боль, ломать и крушить. И уже то, что он делает этого, начинает почему-то казаться милостью с барского плеча."
"На этот раз я подаю руку именно потому, что выбора у меня действительно нет. И когда на моей ладони смыкается большая мужская, едва сдерживаю дрожь неприятия.
