В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
— Вы, вполне может оказаться, и не уезжаете вовсе… Друг Ширали, вы, я уверен, владеете русским языком и знаете российский быт достаточно, чтобы знакомым быть с учреждением под названием «Третье отделение собственной его величества канцелярии»?
Судя по лицу перса, его знакомство с российским бытом достаточно далеко простиралось…
— Означенное учреждение я имею честь представлять сейчас, — сказал Пушкин уже без тени улыбки. — И побеседовать с вашим хозяином хочу не из любви к экзотическим странам, а по служебной необходимости.
К чести перса, он размышлял недолго. Угрюмо насупившись, открыл дверь достаточно широко и даже поклонился более-менее уважительно:
— Прошу вас. Я доложу мирзе…
Вернулся он из комнат, не проведя там и минуты, еще угрюмее, чем был. Распахнув дверь, склонился в поклоне, уже без единого слова.
"Пушкин вошел. Комната была, как и следовало ожидать, обставлена недурно и не имела в своем интерьере никакой персидской экзотики, разве что на изящном мозаичном столике стоял серебряный кувшин, покрытый великолепной чеканкой, несомненно привезенный купцом с собой, да лежали несколько книг в коричневых кожаных переплетах, вряд ли входивших в гостиничные принадлежности.
Мирза Фируз сидел у помянутого столика: человек достаточно преклонных лет, но, несмотря на это, державшийся удивительно прямо, с узким лицом, с подкрашенной хной бородой и пронзительными серыми глазами, выдававшими недюжинный ум.
— Садитесь. Мой человек сказал, что вы имеете отношение к Третьему отделению? — Его русский был весьма неплох. — Признаться, мне не понятно, чем я мог ваше учреждение заинтересовать…
— Именно тем, простите за каламбур, и заинтересовали, что человек вы небезынтересный, — сказал Пушкин, усаживаясь.
