В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
Сходство, вынужден был он признать, поразительное…
— Чему обязан, господа? — спросил он без тени страха или неудовольствия, скорее уж с легкой насмешкой. — Вот уж не знал, что в Петербурге в моду вошли столь поздние визиты без всякого предуведомления…
Пушкин, не теряя времени, оглядел комнату. Если не считать стола с колченогим стулом, никакой более меблировки. Здесь просто негде было бы притаиться кому-то еще — голые стены, штукатурка кое-где осыпалась, и в тех местах видна перекрещенная дранка…
— Господин Гордон? — спросил он неприязненно.
— Господин Джордж Гордон Байрон? — подхватил американец, так и не опустивший пистолета.
Человек у стола молчал, глядя на них с превосходством и откровенной насмешкой. Он пытается с самого начала перехватить инициативу, выставить нас в смешном виде, лишить уверенности, подумал Пушкин. В самом деле, если он будет молчать и далее, ни во что жуткое не превращаясь и не пугая очередными бесовскими штучками, какими должны быть наши следующие слова? И не придумаешь сходу…
И тогда американец спустил курок.
Потом он поднял руку, продемонстрировав зажатую меж большим и указательным пальцами пистолетную пулю — и небрежно бросил ее на пол. Она прокатилась по темным доскам, тихонько рокоча, скрылась под столом, и вновь настала тишина.
— Вы меня удручаете, господа, — сказал человек у стола спокойно и насмешливо. — Сущее детство, право… Осинового кола у вас, часом, не припасено?
Пушкин узнал этот голос — он уже слышал его в Праге, когда ночью распахнулось окно, и подступили призраки, и та же самая фигура…
— Бросьте, — сказал он, обернувшись к Красовскому, попытавшемуся было размашисто и добросовестно осенить хозяина дома крестным знамением. — Бесполезно. Тут что-то другое…
— Вы не потеряли остроты ума, Александр Сергеевич, — отозвался человек у стола.
— Ах, вот как? — сказал Пушкин, путаясь в мыслях и чувствах.
