В просторной гостиной столового стола собрались трое. Учителя литературы Фалькенгаузен смотрит на юношу-Поэта с теплотой и наблюдательностью, словно старый дружбан из детства, в то время как тот заставляет воздух в комнате кипеть гневом. Поэт же не скрывает свою ревность, играясь подобием злого льва, готового напасть на первого, кто осмелится вмешаться. Воздух полон загадкой и остротой: что ждет этих троих вместе за одним столом?...
— Два разных голоса, совершенно разных, а ведь никого другого там быть не могло — я как раз убирала в комнатах накануне его прихода, а окна после драгунского капитана забиты наглухо, их так просто не откроешь, никто не мог к нему по водосточной трубе взобраться… Знали бы вы, как это было жутко: явственно слышны два голоса, ведущие вполне связную беседу…
— О чем?
— Я не знаю этого языка, мой господин, — сказала старушка кротко. — Совершенно он мне незнаком — но каждое слово долетало четко…
Она потупилась, и Пушкин заподозрил, что старушонка оттого так хорошо слышала разговор, что, одержимая любопытством — порок, свойственный очень многим, — старательно прижималась ухом к замочной скважине.
Он сказал с улыбкой:
— Может быть, ваш постоялец — попросту чревовещатель, за деньги демонстрирующий свое искусство перед публикой? И попросту оттачивал мастерство?
— Простите, добрый господин, он не похож на человека, которому приходится за деньги выступать перед публикой, — с неожиданной твердостью возразила старушка.
— Разговор на два голоса — это еще цветочки, — вмешался старичок.
— Я бы на твоем месте, Мориц, так и назвала вещи собственными именами, — с той самой твердостью, давно в ней подмеченной, произнесла старушка.
