Если это вообще возможно, то парни сейчас более популярны, чем были раньше, и что еще хуже, все, что Баз рассказал мне о той ночи? Я ничего не могу с этим поделать, потому что уже выгляжу лгуньей. Эти так называемые теоретики все разоблачили, и если я попытаюсь еще раз, то стану посмешищем. Никто больше не возьмет меня на работу. Скоро я стану бездомной и буду жить под скалой.
Я знаю, что мои подруги никогда бы этого не допустили, но что мне делать? Позволить им вечно заботиться обо мне? Я отказываюсь, и отказываюсь ползти домой к родителям. Мое имя запятнано. И снова все это в руках Дикарей.
Мой телефон вибрирует на кровати, и когда я смотрю на ярко освещенный экран, мой желудок сжимается. Комок размером с мяч для гольфа застревает у меня в горле, когда я дрожащей рукой подношу телефон к уху.
Последний раз я разговаривала с родителями в ночь, когда проснулась в больнице и должна была дать показания полиции. Они не навещали меня, пока я находилась в той адской дыре, и уж точно не звонили после, чтобы узнать, как я, так что без понятия, какого черта они хотят от меня сейчас.
— Маккензи, — вздыхает мама. Ее голос звучит устало и слабо. Как она. — Что ты делаешь? Я думала, тебе становится лучше. Почему ты пытаешься запачкать имя нашей семьи в грязи?
Месяцы спустя, и это то, к чему они призывают? Не для того, чтобы проверить меня или узнать о моем благополучии, а чтобы сосредоточиться на себе и на том, что осталось от их репутации? Моя кровь закипает, и я презрительно поджимаю губы.
— Я пытаюсь поступить правильно по отношению к своей сестре. Не могу сказать того же о вас, ребята.
— Это несправедливо. Мы сделали все, что могли. Иногда нужно отпустить вещи ради собственного здравомыслия. Я думала... Я думала, тебе становится лучше. Именно по этой причине он заставил твоего отца подписать документы на опекунство. Он клялся, что тебе стало лучше.
Мой желудок сильно сжимается, перехватывает дыхание.
— О ком ты говоришь?
— Сын Бенедикта. Тот, который был на всех тех фотографиях с тобой в новостях. Он приходил к нам не так давно и заставил твоего отца подписать бумаги, отказываясь от наших прав.
Моя грудь дико вздымается, пытаясь приспособиться к тяжелому дыханию. Я крепче сжимаю телефон, и сглатываю. Мой желудок крутит от страха.
— О чем ты говоришь?
— Он отвечает за твое здоровье. Это из-за него тебя выпустили.
Мои брови опускаются, а лицо хмурится. Нет, этого не может быть. Зачем он это сделал? Какая ему от этого польза, если он освободил меня оттуда?
Вот тогда-то меня и осеняет.
Разочарование вызывает слезы на глазах, потому что это единственный раз, несмотря ни на что, когда я не смогу бороться с ним. В последний раз, когда я заходила к нему в кабинет, он сделал вид, что мы не закончили, что мы никогда не закончим.