Автор
В зале царит мрак — только отблески свечей мерцают на крови. Ужасная картина: человек лежит на полу, его тело испещрено синими ранами, как будто при пылесосе протерли все углы. Но это не просто избиение — здесь идет настоящая бойня, где жертва оказалась словно заложником в драке безумных людей....
— Та-ак, — протянула я скорее в риторическом порядке, потому что Антон не мог меня слышать из-за музыки, — вы, господин Крылов, как Мамай: везде сеете разор, ужас и погибель.
Неожиданно подумалось, что на фоне смерти Денисова шутка выглядит, мягко говоря, довольно-таки неудачной. Но мысль не успела развиться и испустила дух при самом своем зарождении, потому что прямо против меня возникло искаженное апокалиптическим страданием лицо Тоши Крылова.
Причем из первых же слов, пущенных его луженой глоткой, выяснилось, что страдал он вовсе не от боли и уж тем более не по поводу пошатнувшегося крокодила и разбитой чашечки с ананасами.
— Бля-я-а… новый пиджак, ек-ковалек!! — взвыл он так, что перекрыл даже мощный плавный накат музыки. — Ну что ты!.. Э-э-э… Женька? Или… в-в-в… беляк? Э… простите, девушка, кажется, я ошибся… — Он подслеповато прищурился на меня, но я сокрушила его сомнения коротким восклицанием:
— Не ошибся, Крылов. Не ошибся.
Музыка на несколько мгновений приослабила свой натиск, и он теперь узнал меня.
— Чего-то я не того… не узнал тебя сразу. А ты что одна? Где Санек?
— Да шляется где-то, — ответила я, растерянно глядя на размазанные по скатерти ананасы.
— Это он напрасно так. Вот если бы я был на его месте…
— Если бы ты был на его месте, — сказала я с интонациями инженера Тимофеева из столь любимого Крыловым «Ивана Васильевича», говорящего Крачковской — Ульяне Андреевне: «Если бы вы были моей женой, я бы… повесился!» Но я не успела сказать это, потому что Крылов сам договорил за меня это сакраментальное:
— Я бы… повесился! Понятно, — подытожил он уже своим обычным голосом.
— Да чуть-чуть, — сказала я. — Тут чуть-чуть мартини и шампанского, а остальное — сок.
— Персиковый?
— Ананасовый, — вздохнула я и снова взглянула на уничтоженный деликатес. — Мой любимый сок.
И я посмотрела в сторону Ковалева, Немякшина и их спутниц. Та-ак. Ковалев сидел не с ними, а за угловым столиком с каким-то плотным мужчиной с могучим бритым затылком и загорелой атлетической шеей.
Крылов продолжал говорить что-то, но я уже не слышала его, хотя чисто визуально была само внимание.
Мужчина сидел недолго: поговорив с минуту — причем лицо Константина все это время было сосредоточенным и, я бы сказала, оцепенелым, полностью утратив пьяную расслабленность, — он встал и, подав Ковалеву руку, направился к выходу.
