В зале кресла скрипнули под ногами, замедляя прилив страсти Архипова. Еле слышный писк резко оборвался — дама в соседнем кресле заставила его выглянуть из укрытия. "Пороки и их поклонники" — заголовок, отраженный атмосферой закрытого клуба сомнительного барона, где каждый жест обладает скрытыми смыслами....
– По лестнице, – объяснила она растерянно, – а что такое? Кто-то закричал, Тинто Брасс залаял. Мы… вышли. Он… сразу сюда помчался, а я за ним.
Архипов все молчал.
Если бы Тинто мог говорить нормальными человеческими словами! Ну почему, черт возьми, он не говорит?!
Она вполне могла успеть забежать в его квартиру, содрать островерхий колпак и вернуться обратно – участливой и взволнованной. Она вполне могла успеть.
Тот, кто был в колпаке, показался ему не слишком большим и довольно легким, и – черт, черт, черт! – это могла быть она.
– Что тут случилось, Володя? Как ты здесь оказался?
– Мне нужно было кое-что проверить, – заявил Архипов мрачно. – Я поднялся сюда, и меня чуть не убили.
– Как?!
– Как тогда Лизавету. Помнишь, она говорила, что ее чуть не сбросили с лестницы, дня за два до смерти?
Маша растерянно смотрела ему в лицо и, кажется, не слушала.
– Ну помнишь?
– А…да.
– А меня чуть не выкинули в окно.
Она ему не поверила.
– Как тебя можно выбросить в окно? Ты что? Неодушевленный предмет?
“Я становлюсь неодушевленным, как только чувствую или вижу бездну, – подумал Архипов.
Впрочем, если бы не Лизавета, всем моим сопротивлениям цена была бы грош.
– Маша, – вдруг спросил он и вытер окровавленные ладони о светлые офисные брюки, – ты веришь в привидения?
Он знал, что в этот момент все поймет по ее лицу. Пусть самое худшее, но он должен выяснить это сейчас, чтобы больше ни на что не надеяться.
– Вроде нет, – озабоченно сказала она и, потянувшись, потрогала лоб губами.
– Нет – не веришь?
– Нет температуры, – с досадой возразила она, – нет у тебя температуры! Пошли домой, Володя. Мне надо посмотреть твои руки, а тебе надо принять аспирин.
Он чуть не завыл.
– Маша! Посмотри на меня!
Она посмотрела.
Ох, уж эти женские глаза с их тревогой и жалостью!"
"Был бы он, Архипов, гениальным писателем Гектором Малафеевым, он бы объяснил себе, что все это суть пошлость и слюнтяйство и давно уже вышло из моды, а вошло вовсе другое, и нечего смотреть в них и умолять неизвестно кого – пусть кто угодно, только не она, пусть что угодно, только не то, о чем я думаю с таким напряженным скрученным страхом.
