В зале кресла скрипнули под ногами, замедляя прилив страсти Архипова. Еле слышный писк резко оборвался — дама в соседнем кресле заставила его выглянуть из укрытия. "Пороки и их поклонники" — заголовок, отраженный атмосферой закрытого клуба сомнительного барона, где каждый жест обладает скрытыми смыслами....
Вот сидел под окном и ждал, когда тот уснет, а потом влез.
– Руку порезал. Во! – И Макс с гордостью показал правое запястье.
На запястье был узкий глубокий разрез, длинный, свежий, но уже воспаленный. Вчера Архипов его не заметил. Маша моментально изменилась в лице. Была сочувствующая родственница, стала медсестра пятнадцатой горбольницы.
– Это надо немедленно продезинфицировать и заклеить. Немедленно, слышишь?
– Клеить и дезинфицировать надо было вчера, – перебил Архипов, – сегодня уже поздно.
Он принес Максу чашку, поставил перед ним сахарницу – отсчитывать шесть ложек – и сам внезапно остолбенел.
Омлет размером со спутник планеты Уран исчез с тарелки. Макс дожевывал последний кусок, который свешивался с двух сторон его рта, как колбаса, которую отец Федор утащил у Остапа.
Архипов развеселился.
В холодильнике имелись еще йогурты – щегольские и аристократические даноновские баночки, голова голландского сыру – твердого, в красной кожице из аппетитного воска, остатки бекона и колбаса.
Архипов вынул сыр, бекон и колбасу, благоразумно рассудив, что кормить Макса Хрусталева даноновскими йогуртами экономически невыгодно и вообще как-то… бессмысленно.
– А что ты собираешься тут делать? В Москве?
– Как – что? – удивился Макс. – Гостить. Лето впереди, учиться не надо.
– Ты… в какой класс перешел?
Макс скривился и сделал неопределенный жест рукой, который мог означать что угодно.
– В одиннадцатый. Да пошла она, эта школа!..
– Ты что, бросил школу?! – перепугалась Маша, и он решил не говорить ей, что у него теперь новая жизнь и дурацкая школа не имеет к ней никакого отношения.
Зачем зря болтать? Все равно обратно он не вернется. Никогда. Никто его не уговорит. Бабушка скоро умрет, а без нее – что ж? Без нее совсем пропадать. И чего это Манька говорит, что она… молодая? Какая же она молодая, семьдесят с лишком? И мать всегда у нее спрашивает: “Когда помрешь, старая?”
– А в квартиру как попал?
– Вошел.
– Вот, – встрял в разговор Архипов и уселся напротив, – вот об этом я и говорю, дорогая Мария Викторовна. Именно о двери.
– Чего это вы ее… по отчеству?
– Из уважения."
"– А-а…
– Бэ-э…
Воцарилось молчание. Макс ел хлеб, колбасу и сыр. Он брал хлеб, клал на него сыр, а сверху накрывал колбасой.
