В темноте ночи, поручик Империи выронил смартфон в ближайшее дерево. Раздался хруст листьев и тихий стук о землю. Он окинул мутным взглядом полумрак — полная луна высвечивала позиции, где обороняющиеся телескопическими прицелями крепостих телекомандировывали смерть и вражеские пули. Война проявляла свои черты: заваленные мешками с баранкой-бараночкой позиции, громко шурша при каждом рывке щитов и отдающих скрежетом взрывных устройств....
Конечно, его усыновили, но один леший знает, как там сложатся дела и даст ли Иван Николаевич денег для содержания сыночка в гвардии.
Сверх того, за спасение пленных русских воинов, включая двух полковников, его жаловали небольшим особнячком в Царском Селе. По месту постоянного размещения лейб-гусар. За спасение документов штаба дивизии – большой казенной квартирой в Петрограде в пожизненное пользование. За обширные трофеи единовременной премией в три тысячи рублей, полным комплектом обмундирования гвардейского образца, готовыми наградами и уплатой орденских взносов за казенный счет[48].
Четыре[49] же нарукавные нашивки «за ранение» даже и отмечать не следовало бы, ибо на фоне всего озвученного они шли как простое декорирование мундира.
Оставив под конец гражданские вопросы, Николай Александрович выразил свое Высочайшее благоволение[50] за открытие способа лечения гнойных ран в полевых условиях. А потом пожаловал почетной должностью флигель-адъютанта за подрывную работу в тылу противника. Звание, кстати, очень любопытное.
Когда же Император вернулся на трон – за дело взялись союзники."
"Французы дали орден Почетного легиона третьей степени в обход пятой и четвертой. То есть отметив исключительность подвига[51].
Дальше был банкет и прием по случаю, на котором лейб-гвардии ротмистр Максим Иванович Меншиков на негнущихся ногах, обвешанный орденами словно рождественская елка, чувствовал себя невероятно странно. Он был ошарашен. Смущен. Подавлен. Восхищен. И даже испуган в какой-то мере.
