Порванная струна — это драматическая история о скрипке и человеке, который берет на себя ее судьбу. Эта музыкальная линия течет через нежность и грубость, щемящую тоску и светлая вера. В каждой ноте — отчаяние и надежда, любовь и отчуждение. Мужчина берет на себя ответственность за этот инструмент, его судьбу и те тайны, которые скрываются в глубине каждой скрипичной струны....
Она оценит ее… Ведь он так много сделал для нее, для ее славы…
Мучительная боль забилась в висках, расползлась облаком в голове, заполнила череп, прибывая как мутная вода в наводнение. Мутная, злая, пульсирующая боль, и звуки скрипки только усиливали ее, мучили, изводили…
Неужели все бессмысленно, никому не нужно?
Он хотел уже выключить магнитофон – впервые за все время выключить, не дождавшись конца записи, – но музыка сама стихла, сменившись мертвым шуршанием магнитофонной ленты. Мертвым шуршанием… Мертвым…
Может быть, и сам он уже мертв? Слушает мертвую музыку, записанную бездушным механизмом, любуется мертвыми чертами плоского фотоснимка, вместо того чтобы увидеть живое лицо, услышать живые звуки…
Он потер пальцами мучительно ноющие виски.
Ему хотелось, как это было уже не раз, быстро идти по улицам, с виду бесцельно, но на самом деле преследуя вполне определенную цель, одну и ту же цель, всегда одну и ту же.
Сколько раз он ходил так по городу, всегда оказываясь в том же самом месте…
Он сам не заметил, как оделся и вышел, и с удивлением понял, что давно уже шагает по той самой улице. Какая-то женщина шарахнулась от него как от зачумленного. Что такое? Что с ним? Нельзя так привлекать к себе внимание – это опасно, это недопустимо в его положении, ведь он должен сделать еще так много…
Вздрогнув, он огляделся. Опять та самая улица, тот самый дом… Вот оно – окно на четвертом этаже, задернутое кремовыми шторами.
Он замер на месте, взгляд его был прикован к этому окну. Шторы чуть заметно заколыхались, и он увидел на них силуэт. Он стоял не шевелясь, не отрывая взгляда от окна. Силуэт чуть переместился… Что это? Рядом появился второй. Он не поверил сначала своим глазам, протер их, снова всмотрелся… Нет, ошибиться невозможно: на шторах отчетливо виднелись два темных силуэта, и один из них, вне всякого сомнения, был мужским.
Что же это? Выходит, все было напрасно, все было зря – его преданность, его самозабвение, огромная работа, которую он проделал, риск, которому он подвергался…
Силуэты на шторах исчезли, должно быть, люди отошли от окна, но это ничего не меняло: в его душе, в его сердце разгоралось хорошо знакомое пламя – сначала маленький тусклый огонек, сродни колеблющемуся пламени свечи, или даже, скорее, чадящей масляной коптилке.
