Порванная струна — это драматическая история о скрипке и человеке, который берет на себя ее судьбу. Эта музыкальная линия течет через нежность и грубость, щемящую тоску и светлая вера. В каждой ноте — отчаяние и надежда, любовь и отчуждение. Мужчина берет на себя ответственность за этот инструмент, его судьбу и те тайны, которые скрываются в глубине каждой скрипичной струны....
Арик бросился вперед, бойцы возились с запорами, а с лестницы прогремело еще несколько выстрелов – правда, звук был совсем другой.
Я выглянул в коридор. Елена Сергеевна лежала на полу, вся ее грудь и живот превратились в темно-багровое месиво. Но она еще была жива – рот приоткрывался, как у выброшенной на берег рыбы, глаза еще сохранили осмысленное выражение и, казалось, что-то искали.
Димирчановские бандиты наконец справились с замками и распахнули дверь – впрочем, наверное, они сделали это быстро, просто время так уплотнилось, что секунды ползли, как пьяные улитки, – и как только дверь открылась, в коридор буквально ввалился Колыванов.
Глаза Елены Сергеевны наконец нашли то, что искали, – труп Арсения Колыванова. Взгляд ее остановился на мертвеце, и – честное слово – на губах этой буквально разорванной на куски женщины появилась улыбка удовлетворения. Правда, эта улыбка просуществовала буквально долю секунды – глаза ее тут же подернулись мутной белесой пленкой, и Елена Сергеевна умерла.
В дверях квартиры появился невысокий, но очень широкоплечий и коренастый парень с растерянной физиономией и пистолетом Макарова в руках. Арик наконец опомнился и набросился на этого бойца:
– Ты что, козел, с пальмы рухнул? Тебе велели страховать лестницу, чтобы этот кадр не ушел, а ты его замочил, сучье вымя! Я тебя сейчас самого пришью! Нам он живой нужен был!
– Ара Акопович, – извиняющимся тоном забубнил боец, – он же стрелять начал.
– А, иди ты! – махнул рукой Димирчан. – Ладно, потом поговорим, на «разборе полетов».
Он нагнулся к Колыванову, прикоснулся пальцами к шее и плюнул:
– Мертвее не бывает. Провалили дело.
Тут он увидел меня и еще больше разозлился.
– А ты что здесь торчишь? Жмуриками любуешься? У тебя что – своих неприятностей недостаточно, в чужие вляпаться хочешь? Вали отсюда, пока жив! И забудь все, что видел.
Мне два раза повторять не пришлось: неприятностей мне и без того хватало, здесь Димирчан прав. И оказаться даже поблизости от двойного убийства совсем мне не улыбалось.
Я боком проскользнул мимо двух трупов и озабоченно склонившихся над ними орлов-пеликанов и дал деру, стараясь не бросаться в глаза случайным прохожим.
В кафе было тихо и малолюдно.
