Патрульная машина милиции медленно поднимается к закатающемуся солнцу в окраине города. Асфальтированная дорога вела за город, казалась пустынной даже среди первых сумерек. Внутри машины чувствовалось напряжение — тактильные ожидания и свист портала перед тем, как он развернет крышу к мигалке, готовясь к очередному поиску улик....
При буксовке уйму бензина спалили.
Стоявший рядом белоголовый, как одуванчик, понятой вдруг смущенно заговорил:
— Извините, ребятки. Возможно, не в свое дело влезаю, но относительно упомянутого вами топора могу сообщить совсем недавнюю историю… — «одуванчик» глянул на рослого Бирюкова: — Как, товарищ прокурор, являясь понятым, имею ли я право высказать собственную точку зрения по топорному вопросу?
— Пожалуйста, высказывайте, — ответил Бирюков.
— Спасибо за разрешение, — понятой живо показал на поваленную березу.
— Какой дорогой шли? — спросил Бирюков.
— А тут одна дорога. Вот эта самая, где мы находимся.
— Никого в пути не видели?
— Нет, ни души. Утро было ясное. Птички пели. Собирая грузди, малость мимо пасеки не прошел. Спохватился, когда зимовник увидел. Ефим Иваныч обрадовался. Мигом обед сгоношил, а для аппетита выставил из погреба на стол запотевший жбан медовухи. И так мы со свояком увлеклись разговором, что не приметили, как вечером дождик ливанул.
— Дак, может, их не двое, а всего один был? — с мрачной подковыркой изрек морщинистый понятой.
«Одуванчик» живо повернулся к нему:
— Как всего один?
— А так, Миха, что от медовухи у тебя в глазах задвоило.
— Ничего подобного! Это ты, Васеня привык употреблять напитки, от которых один глаз — на Кавказ, а другой — на Север. Медовуха же главным образом по ногам бьет. Иногда прытко вскочишь из-за стола, а ноги в коленках — фиг!.. Подкашиваются, язва их подери, будто ватные.
— Что привело тех парней на пасеку? — возвращая рассказчика к прежней теме, спросил Бирюков."
"— Именно топор им требовался. Дескать, забуксовали на проселке.
