Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди, когда Хазрим бесцеремонно схватил меня за руку и потащил к выходу.
Я попыталась сопротивляться, вырваться, но его хватка была железной.
На улице меня ждала крытая повозка, запряженная двумя мрачными конями.
Внутри повозки было тесно и душно, а на жёсткой скамье сидели еще несколько женщин, чьи лица выражали ту же смесь ужаса и отчаяния, что и я чувствовала в себе.
Никто из них не произнес ни слова, лишь в глазах плескалось общее горе.
Дорога была долгой и мучительной. Каждый толчок повозки отдавался болью в моем теле, а мысли о будущем не давали покоя.
Я не знала, куда меня везут, что меня ждет, но понимала, что меня впереди ждут новые испытания.
Теперь я была лишь собственностью, вещью, лишенной воли и права на выбор.
Нас укрыли от посторонних глаз в дальнем углу караван-сарая. Вопреки ожиданиям, в одном из углов расположились женщины с открытыми лицами.
Да и к чему прятать то, что все равно будет выставлено на обозрение? Ведь для покупателя наши лица — лишь товар, а мужчины рабы — безвольные вещи, лишенные собственной воли, так чего их бояться и стыдиться.
Мужчины находились в другой стороне. Наши руки, хотя и были связаны, давали нам жалкую возможность держать миску с жиденькой кашей — единственным утешением в этой забытой богом глуши.
И представить себе не могла, что мне уготована участь служанки для рабов, то есть, мне сразу показали мой самый низкий статус.
Мои дни пробуждались с первыми лучами солнца, окрашивая небо в нежные акварели рассвета.
Бесконечная вереница обязанностей выстраивалась предо мной: накормить жаждущие рты, напоить страждущие глотки, помыть посуду.
За водой приходилось брести к колодцу, и проделывал этот путь не единожды, унося в руках звенящую прохладу.
Хазрим и второй напарник Омир частенько утаскивали девушек к себе, чтобы насладиться телом несчастных. Ко мне же потеряли интерес после моего ожесточенного сопротивления: расцарапанные лица и кровавые укусы еще долго красовались на их телах.
Естественно мне пришлось туго после их показательного урока, но я отстояла свое маленькое право свободы.
Не раз слышала я от дев, что лучше покориться и стерпеть, но претила мне эта рабская философия.
Прятать взор, затуманенный слезами, после каждой мерзкой близости с этими смрадными псами?
Нет, увольте. Пусть лучше мой кровавый поцелуй останется клеймом на их гнусных телах.
Список мой рос, словно зловещий сорняк, пуская корни в самое сердце.