В тени уединенного сада кипит страсть и натиск чувств. Любовь превращает его в безумца, решившегося на невероятное - выдать себя за замуж за невесту для собственной братнице. Вечерние тусклые лучи падают на его лицо, отливая сердцевинкой жалкого огонька надежды и обреченности....
Тюремных дверей не было. Заключенные ожидали своей участи за стальными прутьями от пола до потолка. В них устроена неудобная дверца, чтобы входить и выходить согнувшись.
Арестантка в модном платье сидела на протертом табурете. Заметив Пушкина, не встала, но принялась комкать кружевной платочек. Птичка в клетке была напугана до крайности.
Подойдя к прутьям, Пушкин не отдал поклон и смотрел в упор, будто не верил своим глазам. Она потупилась и приложила платочек к носу."
"– Как оказались в квартире на втором этаже? – последовал вопрос, не предвещавший ничего хорошего.
– Приехала по вашей просьбе, Алексей Сергеевич, – ответила она, всхлипывая, как обиженный ребенок.
– По моей просьбе? О чем вас просил, мадемуазель?
– Срочно прибыть в салон Вейриоль и подняться на второй этаж… Я не могла отказать в вашей просьбе, из дома уехала не позавтракав, примчалась сюда, а мне руки крутят… Если это шутка, то очень дурная… Не ко времени, у вас завтра свадьба, а вы такими глупостями занимаетесь…
Барышня казалась обиженной, не испуганной.
– Каким образом получили мою просьбу? – спросил Пушкин.
Ему ответили взглядом, каким девушки умеют осуждать дурные поступки.
– Зачем этот допрос, Алексей Сергеевич, вы прислали письмо…
Он протянул руку к прутьям.
– Извольте письмо…
– У меня его, конечно, нет…
– Где оно?
– Дома осталось, – последовал возмущенный ответ.
Действительно, шелковый предмет дамского туалета лежал у нее на коленях. Пристав по ротозейству или благодушию не забрал и не проверил, что в нем. А если бы прятала револьвер? Пушкин не стал указывать на промашку, чтобы не портить настроение. И приказал открыть камеру.
– Мадемуазель забираю, – сказал он, подавая руку приставу.
– Теперь дела будут раскрыты? – спросил фон Глазенап, распираемый от счастья.
– Никаких сомнений, – ответил Пушкин и подал руку барышне, которая умудрилась задеть лбом стальной прут, выходя из камеры. Место удара потерла платочком, сдерживая слезы. Только губки дрожали. Кругом одна обида…
* * *Дверь открыла Василиса.
– Гая? – проговорила она так, будто на пороге дома стоял призрак.
