В тени уединенного сада кипит страсть и натиск чувств. Любовь превращает его в безумца, решившегося на невероятное - выдать себя за замуж за невесту для собственной братнице. Вечерние тусклые лучи падают на его лицо, отливая сердцевинкой жалкого огонька надежды и обреченности....
И милостиво позволил Вановскому, разгоряченному удачным завершением дела, получить свой кусочек славы.
– Так вот позвольте доложить, – бодро начал помощник пристава, щеки которого горели победной рюмкой, принятой в буфете участка. – Сразу по прибытии с доктором Окольным была оказана помощь портнихе, ногу ей перевязали и отнесли в салон. Она все причитала, что теперь двигаться не сможет…
– Ближе к поимке, – попросил Пушкин.
– Конечно, конечно! – заторопился Вановский, взъерошив волосы. – Сделал все, как приказали. Стол был поставлен на середину комнаты, на крюк закрепили веревку, на ней – темную штору, чтоб по форме напоминала повешенное тело.
Вановский взял передышку, чтобы добраться до главного. И опустить мелкую подробность: какого страху натерпелся в пустой квартире, вздрагивая от каждого шороха и не решаясь смотреть на висящий куль, будто оживавший и двигавшийся во тьме.
– Ночь напролет глаз не сомкнул, – бодро продолжил он. – Уже светать стало. Ну, думаю, никто не явится. Однако же засаду не покидаю… И вот около девяти слышу: скрипят ступеньки. Ну, думаю, что-то будет. И правда, стали дергать дверь. Замок затрещал, открывается дверь, и появляется она… Заходит, оглядывается, будто ищет кого, и тут заметила нашу декорацию… Стоит и смотрит, будто на диковинку. Тут уж не растерялся, выскочил, перекрыл дверь, кричу: «Стоять! Полиция!» Она и поделать ничего не смогла… Попалась как миленькая… Доставили в участок, и вот извольте, теперь за решеткой…
Помощник глянул на пристава, дескать «ну как, не уронил честь участка?» и получил одобрительный кивок.
– Великолепно, господа, – сказал Пушкин, видя, как оба полицейских светятся победой. Может быть, первой настоящей победой за время службы. – Личность задержанной установлена?
– Никак нет, – вступил фон Глазенап. – Говорить отказывается, требует вас лично… так что пока оформлять не стали.
– Раздавленный аграф занесли в протокол?
– Как положено… Ювелирная вещь хранится в моем личном сейфе… Страшно подумать, сколько стоит…
– Странно подумать, зачем ее потеряли, – сказал Пушкин.
Проявляя гостеприимство, пристав проводил в арестантское отделение. В небольшом участке имелось всего три камеры: большая на восьмерых человек, малая на четырех и одиночная, которую с большой натяжкой можно было считать «сибиркой»[31].
