Автор
В дьявольской игре предательства, где каждый шаг может стать последним, три брата на грани самопожертвования. Атмосфера книги окутана тьмой и мраком, как будто каждая страница обрушивается на читателя в потусторонний мир, где предательство становится не просто выбором, а самою жизнью....
— Во—первых, я не трогал твою драгоценную машину, — выплюнул я, прямо ей в лицо. Я был так близко к ней, что мой нос коснулся ее носа, но я чувствовал не похоть. Это было отвращение. — И во— вторых, никогда не называй меня наркоманом, ты, осуждающая маленькая сучка.
Тиган отпустила мои волосы, ее глаза расширились от того, что выглядело как страх, и я сразу почувствовал себя инструментом для ее ругани, но затем она сделала что-то, что напомнило мне, почему я хотел ее задушить.
Она подняла на меня глаза, в ее глазах пылал вызов, и прошипела мне в лицо: «Наркоман», прежде чем обойти меня и уйти.
****
Тиган
После моей ссоры с Ноа я осталась дома и размышляла остаток дня. Маленькая часть меня беспокоилась, что я могла обидеть Ноа, но затем образы лица его сводной сестры проникли в мой разум, и я быстро отбросила это беспокойство и чувство вины. И я не жалела, что назвала его наркоманом.
Парень был весь в татуировках, курил как кавалерист и дрался как ниндзя на стероидах.
Я сводила себя с ума весь вечер, думая о придурке, и, к счастью, когда дядя Макс ушел на работу, ко мне зашла Хоуп.
Хоуп провела со мной вечер и даже приготовила нам ужин — который состоял из двух огромных мисок макарон с сыром — перед тем, как вместе поработать над домашним заданием по тригонометрии."
"Было уже после девяти, когда она ушла домой, и после того, как я приняла душ и надела пижаму, моими единственными планами на остаток субботнего вечера были отдых на диване и просмотр Netflix, при этом я изо всех сил старалась есть шоколад, весом с меня, и не думать о соседском парне.
Однако, как только я включила телевизор, стало совершенно ясно, что мои планы были сорваны оглушительным рейвом, происходящим по соседству.
И эта сука имела наглость называть меня головной болью...
Стены, разделяющие наши дома, вибрировали от огромной громкости музыки, играющей в соседнем доме, фотография, висевшая над каминной полкой — фотография моей мамы — фактически дребезжала от мощи басов.
Я втайне надеялась, что за музыку отвечает Элли, потому что та часть Ноа, которая все еще была привлекательна — за исключением личности — в моих глазах, увянет и умрет, если я узнаю, что это он решил играть. Мужик, я чувствую себя женщиной.
