Автор
В темном и напряженном зале балета, ты ощущаешь холодный взгляд артиста-целителя, который не смотрит на тебя как на приглашенного гостя, но видит в тебе противника. Твою стойкость и мастерство тела он знает, когда у тебя не получается подставить ногу - ты всегда будешь готова к немедленному отпору. Маскала его рук заполонила букет цветов, а в воздухе носится огонь – какого-то неведомого злодейства....
А в прекрасном замке нет ни голосов, ни смеха, ни уж тем более энергии.
Наверное поэтому, чтобы не показаться какой-то не такой, я подчиняюсь просьбе Глеба и срываю растение. Корешок выпускает сок, его капли попадают на кожу моей руки, и я тут же вздрагиваю. Больно.
— Ай! Щипит, — пищу я, на что Глеб лишь разводит руками.
— Млечный сок ядовит, вызывает ожог или аллергическую реакцию, — сообщает Гордеев спокойным, будничным тоном, будто ничего такого не произошло."
"— Тогда! — вскрикиваю обиженно я. — Зачем ты сказал сорвать его?
Он вырастает напротив меня, и смотря прямо, с присущим высокомерием, отвечает:
— А ты думала, что если сорвешь вишенку, не будешь платить?
— Что?
— Скажи спасибо, что я не предложил тебе что-то похуже, — сообщает он.
— Я не виновата, что твоя мама меня удочерила, — поджав губы, дрожащим голосом говорю я. — Если тебя что-то не устраивает, скажи ей об этом.
— А не ты ли тут пытаешься из кожи вон лезть, чтобы мама тебя похвалила? — ядовитым тоном кидает он. А мне и сказать нечего, ведь прав, по факту прав.
Я жду от нее похвалы, как глотка воздуха. Отказываю себе в еде, тренируюсь больше остальных, не общаюсь со сверстниками и все ради чего? Ради одного короткого — “молодец”. Я до ужаса боюсь не оправдать маминых ожиданий, надежд, которые она возложила на ребенка. И мне отчего-то хочется, чтобы она гордилась мной.
Если родная мать отказалась от меня, это не значит, что я какая-то бракованная. Руки и ноги как у всех. Глаза отлично видят. Со слухом проблем нет.
Я не бракованная. Я нормальная. И меня взяли в семью, потому что считают также.
— Молчишь? — голос Глеба врывается в мое сознание. Только ответить ему мне нечего, он не поймет. У него с рождения все — дом, красивая одежда, внимание мамы. Он никогда не чувствовал себя ущербным, не просыпался со слезами, задаваясь в сотый раз, что сделал не так.
— Молчи, — кивает сам себе Гордеев. — Только за дверью. У меня голова болеть начинает, когда тебя вижу.
— Мы… — выдавливаю из себя остатки гордости, — могли бы стать друзьями.
Мальчишка подрывается со стула, хватает меня за руку, до боли сжимая тонкое запястье, и силой выталкивает из сада. Я падаю на пол, когда он пихает мое хрупкое тело в коридор.
