Вечер стучал в окна зловещими колоколами, а я уже готов был распечатать последний акт приближающейся к нам ужасной трагедии. В охране офиса стало так скучно и монотонно, что казалось каждый час превращается в вечность. Теперь мне предстоит стоять с порога и держать под контролем все, кто проходит через эти двери — будь то важные клиенты или злостные кражи, готовые пойти на крайние меры....
Знала ли она, кем ей приходится Богуславский, и если знала, работала ли на него? Вольно или невольно Даша могла разоблачить нас: ведь наши подлинные имена и фамилии, а также род занятий были известны ей. Вслед за этим неминуемо встал бы вопрос, зачем понадобилось нам приобретать липовые документы и сочинять о себе небылицы. Это могло насторожить Богуславского.
Но делать нечего: Даша пришла и выпроваживать ее было бы невежливо. Она была чем-то возбуждена – ее оживленный вид, сумбурно-веселая болтовня и стреляющие глазки, которыми она научилась пользоваться весьма умело, не оставляли в этом никаких сомнений.
– Вы никуда не уходите? – вдруг спросила она. – Может быть, я не вовремя?
– Нас пригласила на чай дочь шейха, – решил поддразнить ее я.
– Не может этого быть, – выразительно округлила свои глаза цвета старинного серебра Даша.
– Это почему же? – широко распахнул свои темно-ржавые очи я.
– С моей легкой руки «наверх» ушли некоторые сведения... Конфиденциального характера...О вас.
– И что же это за сведения?
– Я сказала, что Игнатий – православный священник, а ты – импотент.
– Спасибо за заботу о нашей нравственности.
– Не стоит благодарности. Вашей нравственностью с сегодняшнего дня буду заниматься я.
Сделав это безапелляционное заявление, Даша на мгновение замерла, будто орхидея в оранжерее, как бы ожидая, когда ее срисует художник, сфотографирует фотограф или сорвет какой-нибудь эстет.
– Импотент – это не профессия, это призвание, – пробормотал я, не зная, что еще можно добавить к сказанному.
– Я, пожалуй, пройдусь, – сказал Игнатий. – Что-то разболелась голова."
"Он вышел, оставив нас одних. И я сразу (проклятые гормоны) представил себе Дашу в бикини у себя на коленях. Мужчина устроен так, как устроен, и с этим ничего нельзя поделать. По-видимому, почувствовав мою энергетику или приняв собственные отраженные токи любви за мои, Даша легла на циновку, целомудренно поджав оголенные выше колен ноги, и спросила:
– Надеюсь, ты на меня не в обиде?
– Нет.
– А если я скажу, почему поступила так?
– Скажи.
– Я не хотела, чтобы ты достался одной из этих раскормленных шлюх.
В сгустившихся сумерках трудно было разобрать выражение ее лица; ее лицо казалось таким, каким я его себе представлял, и в этом, наверное, заключалась главная прелесть общения в сумерках.
– Вообще-то я не девственница, – неожиданно призналась она. – Тебя это огорчает?
– Я тоже не девственник.
