Казалось, новость будет приятной, а он лишь жался, чтобы выдержать театральную паузу. И краснел от натуги.
— Мой господин… Да простит меня ваше сиятельство за такие новости, но ваша наложница, Лелия… беременна. — Его губы сложились скорбной дугой. Он качал головой, словно ужасался самому звучанию. — В этом доме подобное недопустимо, но вы сами…
Я перебил, запив неожиданное смятение огромным глотком кофе:
— … я прекрасно помню, что именно я сам. И не возлагаю вину на тебя.
Огден снова согнулся:
— Благодарю, ваше сиятельство. Я уже подготовил бумаги. Как только вы распорядитесь, Тимон сделает все, что полагается, и эта рабыня немедленно покинет дом. Корвет уже приготовлен. Все это не займет много времени.
— Не распоряжусь, — я откинулся на спинку кресла и шумно вздохнул. Что ж, вселенная будто спешила за моими мыслями. Но не учла всех желанных поправок.
Управляющий недоумевал:
— Простите, ваше сиятельство, понял ли я правильно?
— Таких распоряжений не будет. Рабыня станется в доме и родит здесь этого ребенка.
С каждым моим словом лицо Огдена бледнело, потом серело. Казалось, он был поражен так, что не мог сказать ни слова. Даже забыл поджимать руки, и они повисли плетьми. Я никогда не видел его таким. Пожалуй, я назвал бы его вид убитым.
— В своей комнате, ваше сиятельство, — слова срывались с губ и будто разбивались вдребезги о мрамор. Управляющий напоминал собственный призрак. Может, он все же болен и скрывает?
— Проводи меня к ней.
Я вздрогнула, когда щелкнул замок, и дверь с шипением поехала в сторону. Я только и делала, что вздрагивала от звуков. Я стояла в нише окна, прислонившись спиной к камню, и смотрела в сад. Но ничего не видела.
Я не сразу поняла, что вижу Квинта Мателлина. Здесь, в этой комнате. Глаза считывали образ, но мозг еще не получил нужный импульс. Наконец, будто опомнившись, я поклонилась, держась за стену. Я боялась упасть. За спиной господина маячил управляющий, но я не хотела даже смотреть на него, видеть самодовольное лицо с изогнутой полоской рта. Его хотелось раздавить каблуком, как жирную глянцевую гусеницу. И проворачивать, проворачивать, проворачивать, пока не останется мерзкое мокрое пятно.
Я так и стояла, согнувшись. До тех пор, пока не почувствовала под подбородком знакомые пальцы. Пришлось выпрямиться, поднять голову. Квинт смотрел мне в лицо, и с каждым мигом его тягучего молчания я умирала от страха снова и снова.
— Я рад этой новости.
Я слышала звуки, знакомый низкий голос, но не понимала смысла.
