Пусть она знает! Пусть удавится от зависти!
— пошла вон! — Гаар возникла, будто из воздуха. Подбежала и встала между мной и Политой. — Пошла вон отсюда!
— Почему же… Пусть послушает! Раз так хочет.
Гаар молниеносно обернулась ко мне:
Она вытолкала обессилившую от злости Политу, как паршивую собаку. Вернулась ко мне. Гаар казалась бледнее, чем обычно:
Я лишь пожала плечами.
— Молчи. Молчи до тех пор, пока можно молчать.
— Потому что у остальных теперь гораздо больше поводов желать тебе зла. Ты должна быть очень внимательной и осторожной. Всегда.
На меня будто подуло холодом. Я осознала, насколько она была права. Я промолчу, но что-то колкое в груди подсказывало, что управляющий не станет молчать. Он сделал ошибку, но очень хочет, чтобы расплатилась за нее я.
Порой мне казалось, что Варий умел читать мысли. Еще с детства.
Когда мне доложили о том, что причалил его корвет, я насторожился. Дядя крайне редко появлялся здесь. Все время ссылался на недомогания, мигрени, больные ноги, старость. На все то, на что можно и удобно ссылаться старику. Сидел в своем дворце, но умудрялся все про всех знать. Он даже отказывался от официальных визитов, но порой с удовольствием и резвостью навещал кого-нибудь из старых друзей. Когда хотел. И никогда иначе.
Я сам вышел на парковку в тот момент, когда Варий выходил из корвета, опираясь на трость. Весь в белом и сиурском жемчуге, снежные волосы тщательно уложены. Он будто светился и величием не уступал Императору. Улыбнулся, увидев меня. В голубых глазах плясали азартные искры. Казалось, у него было очень хорошее настроение, и это не предвещало беды. Я обнял его, но никак не мог избавиться от засевшего внутри напряжения:
— Ты мог предупредить.
Старик лишь фыркнул:
— Излишняя предусмотрительность убивает радость сюрприза.
Что ж… не поспоришь. Но я не любил сюрпризы. Пожалуй, больше всего на свете. И он это знал.
Больше всего на свете, кроме наложниц с внушительной грудью, Варий любил сады и жареные капанги. Он сам попросил накрыть в беседке. Мы сидели в резной тени, слушали шум листвы и плеск фонтанов. А он с жадностью глазел по сторонам, будто впервые; пил кофе и, кажется, никуда не торопился. Я понимал, что дядя явился не просто так. Но Варий — это Варий. Он никогда не скажет большего, чем хочет сказать. Как его ни пытай.
Он допил кофе, с наслаждением втянул воздух и откинулся на спинку мягкого кресла, но голубые глаза резанули холодом:
— Мой человек перестал выходить на связь.
Я сразу понял, о чем речь.
