Рабыня продана и перепродана, её жизнь зависит от воли хозяев. В мире, где свобода — несбыточная мечта, она ищет выживание среди жестоких сделок на рынке Саклина. Между ней и другими фигурами зарождается напряженная интрига о власти и принуждении.
По большому счету, весь «переезд» заключался в препровождении меня и Миры в комнату. В руках девочки была лишь моя щетка для волос, выданная когда-то управляющим. У меня не было ничего своего. Ни единой вещи. Даже одежда на мне принадлежала господину и подлежала учету. Но отдельная комната — это предмет зависти. Даже Гаар мне завидовала, хоть и искренне радовалась. В моем распоряжении была кровать с мягким матрасом, гораздо шире и удобнее, чем в тотусе, небольшой комод с ящичками. Совершенно пустыми, но если были ящички, вероятно, предполагалось, что я могу в них что-то положить. Мягкий стул и маленький круглый столик у окна. Напольный лаанский светильник с желтым стеклом у кровати. Узкая выдвижная дверь вела в собственную душевую, где пахло душистым мылом, а на полочке лежала стопка чистых пушистых полотенец.
Я была счастлива. Я бы хотела сидеть за столиком у этого невероятного окна, смотреть на утренний сад и читать стихи Тита Моэнса, большинство которых попросту знала наизусть. Как это было когда-то на Белом Ациане. Но едва ли управляющий позволит мне иметь книгу. По крайней мере, пока.
Огдена мое повышения явно не радовало. Он боялся. Я будто чувствовала липкий колючий страх, исходящий от него. Я стала вхожа в покои господина. Я могу остаться с ним наедине. Я могу нашептать в его уши что угодно. Теоретически все это было так, но я боялась.
Мы боялись друг друга — я и паук.
Я боялась старых привязанностей и заслуг, Огден — новых неизвестных возможностей. Боялся, что я завоюю доверие… а, может, и любовь. Может ли простая рабыня обрести в доме власть? Я точно знала ответ — может. Моя мать сумела. Но скромный дом смотрителя Торговой палаты Белого Ациана Ника Сверта не шел ни в какое сравнение с исполинским дворцом Квинта Мателлина. В этом тотусе было слишком просто затеряться. Быть затоптанной другими такими же. Этот тотус существовал будто по иным законам. Но от способности стать чем-то большим зависела моя безопасность. А, может, и жизнь.
Огден явился вечером, когда за окном чернильно засинело в легкой дымке цветущих белых кустов, на которые я никак не могла налюбоваться. Сегодня он был в зеленом. В цвете господского дома. Паук замер на пороге, деловито окидывая взглядом комнату:
— Это большая честь, Лелия.
Я все же склонила голову, как меня не ломало. Выказывать пренебрежение будет ошибкой. Как и пытаться дразнить его.
— Да, господин управляющий.
Я старалась казаться запуганной, смиренной, хотя внутри почему-то совсем этого не чувствовала.
