Рабыня продана и перепродана, её жизнь зависит от воли хозяев. В мире, где свобода — несбыточная мечта, она ищет выживание среди жестоких сделок на рынке Саклина. Между ней и другими фигурами зарождается напряженная интрига о власти и принуждении.
Я понимала, что между нами начинается война. В эту самую минуту. Та, в которой нет правил. В которой хороши любые средства: от самых грубых, до самых низких.
— Я надеюсь, ты хорошо помнишь, о чем мы договаривались?
— Иначе одно мое слово — и ты вылетишь из этой прекрасной комнаты и из покоев господина. Ты ведь не дура, Лелия? Ты ведь не враг сама себе, когда так возвысилась?
— Конечно, господин управляющий. Можете быть совершенно спокойны. Я безмерно благодарна моему господину и вам, господин управляющий.
Сердце колотилось. Я изображала тупую смиренную овцу, но внутри клялась сама себе, что стану изыскивать любые уловки, чтобы паук запутался в собственных сетях. Я буду терпеть и ждать. Столько, сколько понадобится. И ударю только тогда, когда почувствую, что это сработает.
— Помни об этом, Лелия.
Я вновь низко склонилась, выражая Огдену все возможное почтение, и желая ему сдохнуть. Свернуть шею на первой же попавшейся лестнице. Стояла согнувшись до тех пор, пока его зеленая мантия не исчезла в дверях.
Но, стоило уйти пауку, тут же явилась Полита. Она явно караулила, как вчера, в подвале. Вошла, окинула взглядом комнату, совсем как управляющий. Сморщила нос:
— Эта комната несчастливая, криворукая. Не боишься?
Эта война была попроще, но могла оказаться не менее кровавой. Я выпрямилась, будто готовилась к бою:
— Я не верю в несчастливые комнаты.
Полита пожала плечами:
— А зря. Все девушки, которые жили здесь до тебя, заканчивали очень плохо.
Я была почти уверена, что все, что случилось с этими девушками, если только лигурка не врет, было делом ее рук.
Полита лишь рассмеялась, сверкая идеальными белоснежными зубами
— А оглядывайся, как все, криворукая. Что пьешь… Что ешь….
Я вскинула подбородок:
Полита хмыкнула, темное лицо перекосила желчная гримаса:
— А почему бы и нет?
Теперь был мой черед хмыкать:
Она ничего не поняла, сложила руки на груди, тряхнула выбеленными волосами:
— Ты угрожаешь мне. Вот так, прямо в глаза.
— Что с того? Кто ты такая, что я не могу тебе угрожать? Такая же рабыня. Ты ничем не лучше. Слышишь, криворукая? Ничем не лучше!
— А это мы еще посмотрим.
Невий ворвался в мой кабинет без предупреждения. Из него едва не сыпались искры. Он широкими шагами подошел к столу и швырнул передо мной бланк с символикой Императора. Я даже не смотрел — прекрасно знал, что это.
— Выйди вон и войди, как полагается.
Я указал на дверь, но сын не шелохнулся.
Бледные щеки покрылись лихорадочным румянцем.
