Старое законодательство, каким бы варварским нам не казалось, было максимально приближено к требованиям богов. Закон менялся, а боги все те же, и спрашивают со своих детей по всей строгости.
Так вот почему в договор оказались вмешаны Истинные клана Фалаш и сам Анвар, вынужденные платить задолженности предков. Ум бешено работал, примеряя и отвергая версии обхода этой дурацкой традиции.
И… кое-какие мысли у меня были. Настолько очевидные, что казалось странным, что никто не сообразил этого раньше. Наверное, до этого могут додуматься только Истинные в самом отчаянном положении.
Подобрав платье, я поднялась на следующую ступень, и с удивлением обнаружила отсутствие обуви. Платье надела, а туфли забыла. И тут же хмыкнула. И пусть. Ощущать ступнями холод ступеней и боль от мелких камней было почти приятно после нескольких недель бесчувствия.
В спину мне неслись крики, угрозы, мольбы.
Не выдержав, обернулась. Я была в долгу перед этими людьми. Добром и силой, Анвар воззвал Сопределье служить мне, а это значило, что и я сама должна была однажды послужить Сопределью.
За прозрачным щитом уже собралась небольшая толпа, от графов до веев, от боевых драконов до детей. Дети плакали. И, скорее всего, не потому что очень сочувствовали Сопределью, а потому что их родители вели себя безобразно и все время орали, не стесняясь ни слез, ни отчаяния. Все же было в драконах что-то очень подкупающее и искреннее.
Подняла руку, дожидаясь, когда стихнут крики.
— Мой долг, как герцогини Фалаш, уладить возникшие недоразумения с богиней Смеха, — сказала прохладно, поправив платье, чтобы скрыть голые ступни. После отыскала в беснующейся толпе бледное напряженное лицо Диана. — Я вернусь.
Царственно кивнула и двинулась вперед. Я не могла позволить себе бежать, хотя ужас гнал меня к храму не хуже кнута, которым понукают лошадь.
Скоро крики остались позади, и я чувствовала только легкую боль от камушков, ветер на обнаженных ступнях, бархатную ночную темноту, ласковую в своем кровавом безумии. И страх."
"На последних ступенях слух поймал быстрый захлебывающийся шепот молитвы на стародракорьем и, не выдержав напряжения, я бросилась к дверям храма. Рядом, на раздолбанной дорожке, по которой мы с Анваром прошли всего день назад, стояли храмовники. На коленях, лбом в разбитые плиты. Это их шепот вплетался в ночь.
Я дернула дверь, но та оказалась заперта. Подскочив к храмовнику, которого я обозначила, как главного еще в день свадьбы, затрясла его за плечо:
— Открой двери!
Тот, словно на миг очнулся от дурного сна, поднял голову, с ужасом вглядываясь в мое лицо:
— Не смею, герцогинюшка, не смею, ибо смерть на мне будет.
— Открывай, — приказала холодно. — Именем Фалаш приказываю.